Письмо с того света

ОТ АВТОРА

У меня уже создалась целая флотилия — больше десятка книг, так или иначе связанных с морем. Но морская тема неисчерпаема, и волнующих загадок ещё поистине безбрежный океан.

Отправишься в море с учеными на большом экспедиционном судне, какое с полным правом можно назвать плавучим институтом, или с рыбаками на траулере — и возвращаешься с богатым уловом занимательных историй, новых тем и сюжетов. А отважные, веселые люди, с которыми ты ходил в плавание, становятся героями подсказанных ими книг.

Для этой книги я отобрал такие истории, чтобы они были интересны вам, — быть может, будущим морякам и ученым. Мне хотелось показать, какие очень разные и порой необычные загадки ожидают вас в море — и не только где-то на дальних океанских просторах, но и в местах, вроде бы всем хорошо знакомых, неподалеку от родных берегов.

У морских тайн замечательное свойство: чем быстрее их разгадывают, тем больше новых загадок и увлекательных проблем возникает впереди, на краю горизонта, где небо незаметно сливается с водою. Один исследователь пояснил это хорошим образным примером: чем больше делается материк уже открытых, разгаданных тайн, тем длиннее становится его береговая линия — граница с океаном ещё неизвестного, которое предстоит познать. Но помните, что тайны раскрываются лишь перед людьми не только смелыми и закаленными, но и много знающими и умеющими.

А пока я вас приглашаю отправиться со мной в океан мысленно, под алыми парусами воображения, чтобы узнать, какие удивительные загадки он порой преподносит.

1

Пожалуй, ни разу за все годы адвокатской практики не доводилось ещё Николаю Павловичу Арсеньеву сталкиваться с таким необычным судебным делом.

Утром в коридоре областного суда его поймал грузный, всегда задыхающийся председатель городской коллегии адвокатов Арцимович, цепко схватил за обе руки, будто собираясь пуститься с ним вприсядку, и громко зачастил:

— Здравствуйте, дорогой! Наконец-то поймал. А то хотел уже посылать за вами. Звоню, звоню, никто не отвечает. Есть интересное дельце. Возьмитесь, вы сейчас свободны.

— Какое дело?

— Дело капитана Голубничего. Гибель траулера с командой. В прошлом году, не помните?

— Нет, ничего не слышал. А почему же так затянулось следствие?

— Да нет, следствие началось недавно. Тогда ведомственная комиссия признала этого Голубничего невиновным, дело против него не возбуждалось. А теперь выяснились новые обстоятельства. И представляете, каким романтическим образом? Нашли письмо в бутылке!

— В бутылке?

— Ну да. Море принесло. Бутылка, а в ней записка — прямо роман! Соглашайтесь! Его родственники и сослуживцы хотят, чтобы именно вы взяли на себя защиту. Слава, мой дорогой, о вас идет громкая слава. Договорились?

— Я бы хотел сначала познакомиться с делом.

— Конечно, конечно. Зайдите в прокуратуру, я предупредил.

— Я смотрю, вы уже без меня меня женили...

— Но я же вас хорошо знаю, дорогой! Разве старый романтик откажется от такого дела?

 

И вот на столе перед Арсеньевым лежат три толстые папки унылого фиолетового цвета. Он читает подшитые в них документы, справки, заключения экспертов, прослушивает магнитофонные записи допросов — и увлекается всё больше.

В декабре прошлого года, возвращаясь домой с промысла в Атлантике, рыболовный траулер СРТ-3224 «Смелый» попал в жестокий шторм. Было морозно, около двенадцати градусов. Волны захлестывали палубу. Судно начало быстро обрастать льдом. Его не успевали скалывать, и тяжесть нарастающего ледяного панциря грозила потопить траулер. Обледенелая антенна лопнула, связь с миром прервалась.

Ночью капитан решил изменить курс и укрыться от шторма под защитой двух безымянных островков. Расчет оказался правильным, и около двух часов маленькое суденышко благополучно продержалось у кромки ледяного поля, окружавшего островки. На палубе даже удалось навести некоторый порядок.

Но в 5 часов 35 минут переменившийся ветер снова вынес судно на чистую воду — под удары десятибалльных волн. Капитан резко развернул траулер, пытаясь вернуться к спасительной ледяной кромке.

Но судно неожиданно напоролось на подводный камень и получило большую пробоину.

Машинное отделение стало заливать водой. Погас свет. Надев спасательные пояса, все вышли на палубу. Крен судна увеличивался и не давал спустить единственную уцелевшую шлюпку, другую волны уже дав­но разбили в щепки. Радист, успевший наладить временную антенну, передавал безответные призывы о помощи. Жгли фальшфейеры, пускали ракеты. Но кто их мог заметить в непроглядной штормовой тьме?

Около семи часов утра три набежавших одна за другой громадных волны смыли людей с палубы и перевернули траулер. Он тут же пошел ко дну.

Погибла почти вся команда — двадцать два человека. Лишь троим — штурману Кобзеву, матросу Харитонову и капитану Голубничему удалось добраться по льду до берега. Они уже начали замерзать, но в полдень, когда шторм немного утих, их спас подошедший к островку польский траулер. На нём каким-то чудом успели принять сигналы погибавшего «Смелого».

Для расследования обстоятельств трагической гибели траулера была создана специальная комиссия из старых капитанов и опытных специалистов. Ранней весной она выехала к месту катастрофы на спасательном катере. Водолазы нашли затонувшее судно и осмотрели его. «Смелый» лежал на глубине семнадцати метров, переломившись пополам. Все палубные надстройки покорежены штормовыми волнами.

Тщательно изучив материалы и опросив спасшихся моряков, комиссия пришла к выводу, что капитан Голубничий сделал всё возможное и в гибели траулера неповинен.

Но через три месяца, в начале лета, на берегу острова Долгого нашли засмоленную бутылку, выброшенную волной. А в ней оказалась записка...

Записка тоже была подшита в дело, и Николай Павлович перечитал её несколько раз.

На измятом, в подтеках листочке бумаги, вырванном из школьной тетради в косую линейку, было написано корявыми, налезающими одна на другую буквами.

Крен достигает пятидесяти градусов. Мы тонем. А всё из-за старого осла! Я видел, как он растерялся и командовал полную чушь. Если бы не он, мы бы уцелели. И первый убежал с мостика, сволочь! Останусь жив — найду его хоть на дне. А если погибну, пусть все узнают: виноват капитан. Прощай, мама!

Ник. Лазарев.

Записку вместе с бутылкой передали в прокуратуру. Экспертиза показала, что её действительно написал погибший первый штурман «Смелого» Николай Лазарев. Началось следствие, и теперь против капитана траулера Голубничего возбудили уголовное дело.

Вот такую странную историю рассказали Арсеньеву документы, аккуратно подшитые в трех толстых фио­летовых папках. В самом деле, будто в приключенческом романе... Невольно вспомнились какие-то пиратские истории, читанные в детстве, «Дети капитана Гранта», «Человек, который смеется» — там, кажется, упоминается чиновник, специально занимавшийся изучением записок, извлеченных из найденных на берегу бутылок...

Да, факты неопровержимы. Траулер «Смелый» затонул, погибло двадцать два человека. Капитан Голубничий должен предстать перед судом, и адвокату Арсеньеву предстоит защищать его.

Отказаться, пока не поздно? Можно ли, не кривя душой, защищать виновника такой катастрофы? Но уж больно необычное и любопытное дело...

 

— А бутылка у вас? Покажите, пожалуйста. — Николай Павлович и сам не мог бы объяснить, почему первым делом задал такой вопрос, придя к следователю Алексееву. Может, всё-таки в глубине души надеялся, что вся история с запиской в бутылке — выдумка?

Следователь молча открыл сейф, достал из него бутылку и поставил на стол перед Арсеньевым.

Бутылка оказалась самой обыкновенной, из темного стекла. Арсеньев придвинулся, чтобы рассмотреть её получше. «Ничего таинственного в ней нет», — подумал он с некоторым разочарованием, хотя тут же сообразил: ведь бутылка плавала в море недолго и не могла обрасти ракушками, как это бывает в романах.

Следователь насмешливо спросил:

— Не верите? Думаете, поддельная?

— Да нет, — смутился Арсенъев. — Просто захотелось поглядеть. История-то уж больно необычная.

— Да, история... — вздохнул следователь.

Они замолчали, приглядываясь друг к другу.

Следователь смотрел на Арсеньева настороженно, даже вроде с легкой неприязнью, и это вовсе не отно­силось лично к нему, Арсеньеву. Николай Павлович давно уже понял, что так встречает каждый следователь любого адвоката.

«Ну вот, я закончил расследование, над которым бился несколько недель, не зная отдыха и покоя. К чему ты начнешь придираться?» — читал Арсеньев во взгляде Алексеева.

Само различие задач, стоявших перед ними, невольно заставляло следователя смотреть на адвоката как на докучливого придиру, который только и жаждет найти уязвимое место в стройной и законченной системе обвинения, разработанной с таким трудом. Пожалуй, за всё годы Арсеньев встретил лишь одного следователя, который нашел мужество сказать ему:

— Спасибо! Признаться, крепко вы мне помогли своими сомнениями. А то лег бы на душу грех на всю жизнь...

Такая, видно, адвокатская судьба, пора привыкнуть. Сам выбирал профессию. А когда раньше работал следователем, точно так же ведь относился к адвокатам.

— Я хотел встретиться с Голубничим, но, оказывается, он арестован. Чем вызвана такая строгость? Я буду вынужден обратиться к прокурору.

Следователь помрачнел.

— Ну вот, сразу к прокурору... Может, сначала разберетесь? — сказал он. — Вы адвокат старый, опытный. Должны бы знать, что в соответствии со статьей девяносто шестой Уголовно-процессуального кодекса я имею право взять Голубничего под стражу за то преступление, в каком он обвиняется.

— Считать его виновным рановато, — сухо сказал Арсеньев. — Это может решить только суд. Так что вы всё-таки поспешили лишить его свободы.

— Я был вынужден сделать это для его же пользы, — ответил следователь.

— Не понимаю.

— Позавчера он пытался застрелиться из охотничьего ружья. Хорошо, жена помешала. Вот я и был вынужден взять его под стражу, чтобы предотвратить новые попытки самоубийства. Разумеется, с санкции прокурора, как положено.

— А почему же в деле это не отражено? — спросил Арсеньев.

— Не успел подшить соответствующие бумаги. Ведь это произошло только вчера, когда вы знакомились с делом... Сейчас подошью, не беспокойтесь.

— Ну что же, тогда у меня к вам пока вопросов нет, — сказал Арсеньев. — Покажите мне, пожалуйста, копию постановления на арест.

— Пожалуйста.

Пока следователь искал документ, Арсеньев задумчиво рассматривал непокорный, совсем мальчишеский вихор, торчавший у него на голове.

— Скажите, а у вас не возникало других версий, когда вы вели расследование? — спросил он.

— Записка подлинная, в деле есть заключение эксперта. Том первый, лист двенадцатый. Не заметили?

— Нет, видел.

— Есть и заключение специалиста-океанографа из Морского института. Он утверждает, что течение непременно должно было принести бутылку от места гибели траулера именно к острову Долгому.

Арсеньев кивнул. Да, конечно, он читал и это заключение

— По-моему, дело совершенно ясное, — сказал следователь, подавая ему бумагу. — Какие могут быть иные версии?

Пожалуй, он прав. Но тем хуже для него, Арсеньева. По собственному опыту он хорошо знал: дело, ясное следователю, всегда оказывается трудным для адвоката. На чем строить защиту человека, вина которого бесспорна?

 

У Сергея Андреевича Голубничего был совсем не капитанский вид. Грузный, лысый, с опухшим и нездоро­вым, бледным лицом, он как-то весь расплылся на стуле, сидя перед адвокатом, низко опустил голову. Рубашка измята, на отвисших щеках седая щетина.

Много людей сидело вот так перед Арсеньевым в тюремных комнатах для свиданий. И многие с первого взгляда вызывали антипатию, порой даже отвращение. Но он уже, кажется, научился подавлять в себе первое неприязненное чувство и кропотливо разбираться в том, какое печальное стечение обстоятельств сделало данного человека преступником. Это, разумеется, вовсе не означало, будто Николай Павлович пытался перекладывать всю вину на внешние, объективные причины, — отнюдь нет.

Человек по своей природе добр, но как часто он, к сожалению, может по многим причинам: по слабоволию, по глупости и недостатку жизненного опыта или  просто под действием захлестнувших его опасных эмоций — покривить душой, сделать подлость, сначала маленькую, потом большую. Для Арсеньева ценность каждого человека прежде всего измерялась тем, насколько он умел сопротивляться неблагоприятным обстоятельствам, плыть против течения.

Николай Павлович всегда старался раскопать в каждом своем подзащитном доброе начало — пусть поруганное, подавленное, порой запрятанное очень глубоко. Без этого он не смог бы работать...

Поздоровавшись, Арсеньев сказал:

— Я буду вашим защитником, Сергей Андреевич. Не возражаете?

— Мне всё равно, — буркнул, не поднимая головы, Голубничий.

— Фамилия моя Арсеньев, зовут Николай Павлович.

Голубничий ничего не ответил, и адвокат подумал: «Нелегко с ним придется».

— Нам вместе надо подумать, как строить защиту. Одному, без вашей помощи, мне не справиться. Расскажите, пожалуйста, как всё произошло. Поподробнее.

— А чего рассказывать? Я уже устал рассказывать. Читали, наверное, протоколы?

— Читал. Вы полностью отрицаете свою вину?

— Нет за мной никакой вины. Всё сделал, что мог.

— Но в письме Лазарев именно вас упрекает...

— В чём конкретно? — поднял голову Голубничий... — Одни слова. Я сделал всё, что мог, и совесть у меня чиста.

Он снова опустил голову. Помолчали.

— Нам трудно будет убедить в своей правоте суд, Сергей Андреевич, если вы просто станете всё отрицать, — сказал Арсеньев.

— А вы что же думали, будто я вам другое расскажу?! — взорвался Голубничий, и голос у него на миг стал зычным, командирским. — Покаюсь перед вами: дескать, виноват, только спасайте, выгораживайте? Ни в чём я не виноват! Следователю два месяца твержу и вам ничего нового сказать не могу, не взыщите. А это уж ваше дело — верить мне или нет.

— Ну, хорошо, хорошо, Сергей Андреевич, только не горячитесь. Я же вам помочь хочу. Одних отрицаний мало, нужны убедительные объяснения. Давайте пока уточним несколько деталей. Вас обвиняют в том, что вы слишком резко развернули судно, когда пытались уйти под защиту ледяной кромки...

— А как надо было сделать? — перебил Голубничий. — Это легко тут рассуждать, сидя в кабинете: «Слишком резко!» Каждая секунда на счету. Поворачивались бы медленнее — накрыло бы волной и перекинуло вверх килем.

«Но ведь траулер и в самом деле перевернулся!» — хотел сказать адвокат. Эту фразу, видно, не раз повторял и следователь, потому что Голубничий разъяснил:

— Если бы на самом деле слишком резко я повернул, тут бы нас сразу перекинуло. А перевернулись мы позже, когда получили пробоину, и от этого начался крен на правый борт.

«Резонное возражение», — подумал Арсеньев и поспешил записать его в блокнот.

— Но вот эксперты вас упрекают, Сергей Андреевич, что, делая поворот, вы не учли сгонно-нагонного течения, которое должно было снести корабль на камни...

— Ничего я не знал об этом течении, — хмуро ответил Голубничий.

— Как же, а лоция?

— Не знаю. В моей лоции, что была на борту «Смелого», ничего об этом течении не сказано — ни в основном тексте, ни в примечаниях. Проверяла уже комиссия, убедилась, что не вру. А следователь опять тем же попрекает. Да и что течение? Ветер нас на камни гнал, машина не выгребала. И волна шла такая, что течение перед ним — тьфу, пустяк один. Нечего о нём говорить.

«Насчет течения — проверить», — пометил в блокноте Арсеньев и задал следующий вопрос:

— Ещё одно серьезное обвинение: почему вы не выставили впередсмотрящего? Он мог бы заметить подводный камень по бурунам.

Голубничий посмотрел на адвоката, тяжело покачал головой.

— Ведь шторм был, волна десять баллов. Какой же дурак в такой шторм пошлет человека на бак? Его же смоет за борт первой волной. — Капитан уставился в пол и вяло закончил: — Да и не нужен был никакой впередсмотрящий. Что у нас — крейсер, что ли? Борта низкие, расстояние от мостика до бака небольшое. С мостика всё видно лучше, чем с палубы. Я сам вперед смотрел, остальное вахтенному поручил. Так и комиссии объяснил, все со мной согласились. Там люди опытные, понимающие собрались, сами в таких передрягах бывали. Следователь небось их мнение не приводит в своих бумажках, а то бы вы не спрашивали в сотый раз одно и то же.

Он вздохнул.

— А кто был вахтенным начальником? — спросил Арсеньев.

— Старпом.

— Лазарев?

— Он.

— Тот самый, что написал письмо?

— Тот самый.

— Но что же его заставило обвинить в гибели траулера именно вас?

Голубничий не ответил.

— Вы с ним ссорились, Сергей Андреевич?

— Никогда в жизни.

— Ну, может, возникали между вами какие-нибудь трения?

— Не было у нас никаких трений. Склочников я на борту не держал, сразу на берег списывал.

— И долго он с вами плавал?

— Почти три года. Пришел сразу из мореходки и вырос до старпома. Вы тут напрасно копаете: хоть он и написал на меня это, я и теперь про него ничего плохого не скажу. Хороший был моряк, и парень толковый, честный. Не к чему его в грязи марать.

— Он пишет, будто вы покинули мостик...

— Так это же на несколько минут, ходил вниз, к себе в каюту, судовые документы забрать. Сунул их в непромокаемый мешок и скорее обратно, на мостик. А траулер уже положило на борт. Дверь рубки заклинило, так что я разбил окошко и вылез прямо на щит отличительного огня.

— А Лазарев где был в это время?

— Не знаю. В рубке его уже не было. Может, за борт смыло, как и других. Темно ведь. Я вылез на щит и кричать стал, чтобы все плыли к берегу.

Он замолчал, и Арсеньев долго не решался задавать никаких вопросов, потом всё-таки спросил:

— Но если Лазарев, как вы утверждаете, написал неправду, то зачем? Да ещё перед верной гибелью.

— Хотел бы я это сам у него спросить, да придется подождать, пока встретимся на том свете.

— Непонятно, почему же всё-таки он это сделал?

— Не знаю и знать не хочу. Пусть следователь разбирается.

— Следователь дело заканчивает. Теперь во всём будет разбираться суд.

— Станут всё-таки меня судить? — подняв голову, недоверчиво спросил Голубничий.

— Станут, Сергей Андреевич.

— Ну, тогда пусть суд во всём и разбирается.


2

 

«Да, трудный мне достался подзащитный», — размышлял Арсеньев вечером, снова с карандашом в руках листая пухлое уголовное дело.

Следователь, в общем-то, прав: дело казалось ясным и простым. Голубничий всё отрицал. Но голословное отрицание — отнюдь не лучший способ защиты, нужно убедительно объяснить все свои поступки.

К чему сводились обвинения, выдвинутые против капитана? Арсеньев выписал их на отдельный листок:

«1. При попытке поскорее вернуться под защиту ледяного припая Голубничий сделал слишком резкий и крутой поворот вправо.

2. При повороте он не учел сгонно-нагонного течения, сносившего траулер на камни.

3. Не вел в это время непрерывного наблюдения за эхолотом, в результате чего не заметил опасных подводных камней.

4. Не выставил на носу траулера впередсмотрящего, который мог бы заметить близость камней по бурунам пены».

Итак, четыре пункта. Все они в своё время обсужда­лись комиссией, и по каждому вину капитана признали недоказанной.

Но вот появилась бутылка с письмом. Пришлось взглянуть на гибель траулера иными глазами, и то, что казалось сомнительным и недоказанным, теперь настораживало.

«Дело ясное», — сказал следователь, однако задача перед ним стояла нелегкая. Доказательства вины Голубничего ему приходилось собирать по крупицам, подчеркивая и выделяя то, что на первый взгляд могло показаться несущественным.

Никто ведь, кроме капитана и двух других спасшихся моряков, не мог рассказать, как же в самом деле всё произошло в ту страшную штормовую ночь. А они повторяли то же, что говорили и раньше, на заседаниях комиссии. Никаких новых данных не прибавилось. И письмо Лазарева не содержало никаких конкретных фактов.

«...Он растерялся и командовал полную чушь. Если бы не он, мы бы уцелели. И первый убежал с мостика, сволочь!» — в какой уже раз перечитал Арсеньев неровные строки на мятом листке бумаги, поспешно вырванном из школьной тетради.

Общие слова, ничего конкретного. А возражения Голубничего резонны. Слишком резкий и крутой поворот? Но это ведь тоже лишь общие слова. Где мерка того, насколько поворот в самом деле был «слишком крутым и резким»? Во всяком случае, он был не настолько крутым, чтобы судно из-за него перевернулось. Тут Голубничий, конечно, прав. Комиссия с ним согласилась, и на мнение опытных моряков надо ссылаться при защите. Поворот был необходим и выполнен успешно.

Не было учтено сгонно-нагонное течение? Но Голуб­ничий действительно о нём ничего не знал. В этом районе он никогда прежде не плавал. И кто может упомнить все течения в море, к тому же постоянно меняющиеся в разное время года? О них предупреждает лоция. Но в старом экземпляре лоции, каким пользовался Голубничий, об этом течении ничего не сказано.

А новый экземпляр, как объяснял Голубничий, получить не успели. Лоций было мало, прибыла только первая партия. Естественно, их раздали в первую очередь молодым, менее опытным капитанам. Медлить же из-за этого с выходом в море было нельзя, рыба ждать не станет.

«Проверить и заручиться соответствующей справкой», — пометил Арсеньев в блокноте.

Возражения Голубничего насчет впередсмотрящего, пожалуй, тоже убедительны. Это обвинение выдвинул на заседании комиссии представитель портового надзора. Но все бывалые капитаны с ним не согласились: никто из них не послал бы матроса на верную гибель под ударами штормовых волн, да и не давал наблюдательный пост на носу траулера никаких преимуществ по сравнению с высоким капитанским мостиком. Тут вся комиссия тоже поддержала Голубничего.

Надо посоветоваться с Голубничим и пригласить экспертом на судебное заседание какого-нибудь опытного капитана-наставника. Он убедит суд, что именно так и следовало поступить в сложившейся обстановке.

Остается обвинение в том, что Голубничий последние полчаса перед гибелью траулера не вел непрерывных наблюдений за эхолотом. Капитан и не отрицал этого. Следователь считал такое обвинение важным и не раз возвращался к нему при допросах Голубничего. И в ко­торый раз Арсеньев снова включил магнитофонную запись допроса:

«— Значит, вы взяли на себя функции впередсмотрящего и сами непрерывно вели наблюдения по курсу траулера?

— Да.

— Где вы стояли при этом — у правого окошка рубки?

— У правого.

— Это постоянное место капитана, когда он несет вахту?

— Капитан вахты не несет, следовало бы вам знать. Он всегда на вахте.

— Не ловите меня на слове, Голубничий. Где обычно стоит капитан, находясь в рубке?

— Там, откуда ему лучше вести наблюдение и командовать.

— Но чаще всего вы стоите у правого окошка, из него лучше наблюдать за ходом судна?

— Обычно да.

— Во всяком случае, в тот вечер всё время до гибели судна вы находились в рубке у правого окошка?

— Когда получили пробоину и крен стал увеличиваться, я ненадолго ходил в каюту, чтобы забрать судовые документы. Я же вам говорил.

— Но всё время до этого вы находились у правого окошка?

— Что вы всё об одном? Не пойму, куда вы клоните?

— Да или нет? Отвечайте, пожалуйста.

— Да, да.

— Эхолот на траулерах типа «Смелый» расположен в штурманской так, что его лучше видно из левой ча­сти рубки? Верно?

— Да.

— Могли вы видеть его показания, находясь всё время у правого окошка?

— Нет.

— Значит, стоя всё время у правого окошка, как вы признали, вы не могли непрерывно следить за эхолотом?

— А какой в этих наблюдениях был толк? На мелководье да в такой шторм эхолот черт знает какие загогулины рисует. Ему верить нельзя. Он бесполезен. А нам надо было всё время прижиматься к припаю, иначе судно давно бы перекинуло кверху килем.

— Отвечайте, пожалуйста, на мой вопрос, Голубничий. Вы не вели непрерывного наблюдения за эхолотом?

— Я же вам объясняю: это было совершенно бесполезно, мартышкин труд. Надо было всё время наблюдать за морем, чтобы волна не накрыла. Это я и делал.

— Но вести одновременно наблюдения за эхолотом, который показал бы, что судно приближается к подводным камням, вы не могли? И не вели — так?

— Не вел. Этим занимается вахтенный начальник.

— Кто нес вахту в это время?

— Вы же знаете. Старпом.

— Первый штурман Лазарев?

— Да.

— Вы ему приказали непрерывно наблюдать за эхолотом?

— А чего приказывать? Он и так знал, что входит в его обязанности. Только бесполезно всё это при таком шторме на мелководье, сто раз вам объяснял.

— Лазарев вёл наблюдения за эхолотом?

— Вёл.

— И ничего вам не сказал о близости подводных камней?

— Нет.

— Почему, как вы считаете?

— Ничего не заметил, значит.

— Слушайте, Голубничий, не стоит сваливать свою вину на мертвого. Ведь Лазарев именно вас упрекает в своём письме в неправильном командовании и последовавшей в результате этого гибели судна. Что вы на это скажете?

— Я действовал правильно.

— Значит, Лазарев написал неправду, решил оклеветать вас перед смертью?

— Выходит, так.

— Как, по-вашему, зачем это ему могло понадобиться?

— Не знаю.

— Ведь человек погибал, он даже предполагать не мог, спасетесь вы или нет. И вы все-таки продолжаете утверждать, будто Лазарев написал неправду?

— Я действовал правильно...»

«Н-да, — задумался Арсеньев, прослушав эту часть записи. — Темное дело с эхолотом».

Готовясь к защите, Арсеньев уже перечитал немало специальной литературы и сделал пространные выписки из заключения комиссии. Она признала, что на мелководье вблизи острова при таком шторме показаниям эхолота действительно доверять нельзя. Но всё-таки, хоть время от времени, капитан должен был поглядывать на прибор. А Голубничий не отрицал, что в последние полчаса этого не делал.

Конечно, ему было не до эхолота. Легко, в самом деле, рассуждать и теоретизировать, сидя в кабинете на берегу. А в ту ночь на море черт знает что творилось, даже представить невозможно!

«Жестокий шторм. На суше деревья вырываются с корнями. Большие разрушения.

На море исключительное волнение. Очень высокие, гороподобные волны с длинными обрушивающимися гребнями. Высота волн настолько велика, что суда временами скрываются из виду. Края волновых гребней повсюду разбиваются в тучи брызг. Грохот волн подобен ударам грома. Поверхность моря от пены становится белой. Брызги, наполняющие воздух, значительно уменьшают видимость...» — вот что такое шторм в десять баллов. Даже эти суховатые строки, выписанные Арсеньевым из учебника метеорологии, вызывали неуют­ное ощущение.

А там ещё кромешная тьма, мороз...

Лазарев пишет, что капитан растерялся. Так ли? Нет, Голубничий командовал до конца.

Что же всё-таки там произошло?

Итак, капитан наблюдал за морем. Следить за эхолотом должен был Лазарев, он нёс вахту. Но вряд ли и ему было тогда до эхолота...

Почему же перед смертью написал он это письмо, всю вину возлагая на капитана? Непонятно. Сведение личных счетов? Не до того ему было. А Голубничий отрицает свою вину. Кто же из них прав — капитан или его погибший помощник?

Может, Лазарев всё преувеличил в запальчивости? Или он знал в самом деле нечто такое, чего не могла учесть комиссия? Может, Голубничий что-то скрывает — самое важное? Ведь Лазарев оставался с ним в рубке в последние полчаса. Кроме Лазарева, был ещё руле­вой, но оба они погибли.

Только два свидетеля — матрос Иван Харитонов и третий штурман Олег Кобзев — остались в живых, но их показания мало чем помогли следствию. Иван Харитонов на палубе не был и, естественно, никак не мог судить о том, правильно ли командовал капитан или допустил какие-то ошибки.

На одном из допросов следователь задал Харитонову наводящий вопрос: не слышал ли он каких-нибудь разговоров среди команды о том, будто капитан отдает неправильные распоряжения?

— Нет, — решительно ответил матрос. — Нам тогда не до болтовни было. А капитана все уважали. Он му­жик опытный.

Олег Кобзев отдыхал после вахты внизу, в коридоре у машинного отделения, потом вместе с товарищами поднялся на палубу по приказу капитана, когда судно, получив пробоину, стало быстро ложиться на правый борт. На ходовой мостик и в рубку он не поднимался.

— Капитан у нас держал строгую дисциплину на борту, — пояснил Кобзев следователю. — Даже по делу в рубку не зайдешь, если, скажем, одет не по форме. А уж без дела... Как на крейсере.

Но всё-таки, конечно, Кобзев мог оценить обстановку лучше, чем простой матрос. И следователь допрашивал его подробнее.

При первых допросах штурман полностью оправдывал все маневры и приказания капитана, считал, что всё делалось правильно и никаких ошибок Голубничий не допустил. Но потом его ответы на вопросы следователя стали путаными, их можно было толковать и так и этак.

«Вопрос. Вы по-прежнему считаете, будто при таком резком повороте, какой сделал Голубничий, чтобы вернуться под прикрытие ледяного припая, судну не грозила опасность?

Ответ. Конечно, чем круче поворот, тем опасность перевернуться больше, особенно при таком шторме. Мы и подумали было, что уже опрокидываемся, все с ног повалились.

В. Где вы в этот момент находились?

О. В коридоре, возле трапа на палубу.

В. Вы тоже упали?

О. Я? Нет, удержался за скобу.

В. А почему вы старались находиться поближе к трапу? Чтобы в случае опасности побыстрее выбраться на палубу?

О. Да.

В. Значит, опасность перевернуться при таком резком повороте была весьма реальной?

О. Конечно. Рисковый был поворот.

В. Скажите, у покойного Николая Лазарева не было каких-нибудь причин обижаться на капитана? Они не ссорились?

О. Нет, что вы! Коля старика очень уважал. Писал про него в газету, вся команда читала его статьи.

В. Значит, не мог он написать эту записку в состоянии запальчивости, обиды, для сведения каких-нибудь старых счетов?

О. Не мог, конечно, не мог. Он уважал кэпа».

 

Арсеньеву нередко приходилось сталкиваться с тем, как люди не слишком собранные и волевые порой начинают путаться в своих показаниях — не по злому умыслу, а просто устав от надоевших допросов.

Да, такой свидетель, как Кобзев, может доставить хлопот. Надо это учесть, готовясь к его допросу на суде, уточнить все темные места и недомолвки.

Допрашивали Кобзева как свидетеля, но почему-то следователь не предупредил его об ответственности за дачу ложных показаний, как того требует закон. Во всяком случае, расписки штурмана о таком предупреждении в деле не было. И в трех протоколах не было указано, где именно производился допрос. Надо сказать Алексееву.

Арсеньев вспомнил, как настороженно встретил его следователь, и поморщился. Заработал он в прокуратуре нелестную славу «буквоеда». Ладно, ничего не поделаешь.

«Н-да, с этим «простым» делом будет хлопот», — невесело подумал Арсеньев. Поводов для беспокойства было немало. Голубничий всё отрицает. А как быть адвокату? Может ли он не кривя душой занять на суде такую же позицию? Ведь он сам сомневается в невиновности Голубничего. Это-то его и мучает.

Кажется, найдутся убедительные обстоятельства, смягчающие ответственность капитана. Конечно, трудно было сохранить полное самообладание и не допустить ни одной ошибки в таких критических обстоятельствах, в каких оказался Голубничий. Даже если капитан в чём-то ошибся, он вёл себя мужественно, и его нельзя не уважать за это.

Давно уже для Арсеньева стали заповедью слова Маркса о том, что государство даже в нарушителе закона должно видеть человека, свою живую частицу, в которой бьется кровь его сердца, видеть солдата, защитника родины, гражданина, главу семьи. «Государство не может легкомысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника». Эти слова так понравились Арсеньеву, что он выписал их.

— Ангелов чего защищать, они и сами в рай попадут, — говорил когда-то Арсеньеву его учитель, старый адвокат Баранцевич. — А вот человеку оступившемуся, попавшему в беду, помочь надо. Вот тут-то и нужен непременно адвокат, который по долгу своей профессии обязан понять обвиняемого, защищать его.

Но защищать — вовсе не значит выгораживать обвиняемого любой ценой. Помочь суду объективно разобраться, в чём человек действительно виноват и какого заслуживает наказания, обратить внимание на все слабые места в обвинении — вот задача адвоката.

Капитан Голубничий прожил большую и честную жизнь, суд это должен учесть. Арсеньев ещё раз просмотрел его послужной список. Биография безупречная: начинал простым рыбаком, в годы войны на своем траулере выполнял специальные задания командования, был награжден орденом Красной Звезды. Воевали и два его сына, один из них погиб. После войны у Голубничего тоже не было никаких взысканий, одни благодарности да премии. Характеристики приложены отличные.

На суде нужно будет убедительно показать сложность обстановки, в которой Голубничему пришлось принимать решения, и добиться, чтобы исключили из обвинения все предположения, смутные догадки, все недостоверное, сомнительное. Только неопровержимо доказанные факты должны лежать на чаше весов, когда решается судьба человека. Неуклонно добиваться этого — тоже обязанность адвоката.

Следователь предъявил Голубничему обвинение в нарушении правил безопасности, что и привело к трагической гибели судна и людей. Серьезное обвинение, по этой статье возможно лишение свободы до пятнадцати лет.

Надо прежде всего убедить суд, чтобы формулу обвинения изменили так: «нарушение действующих на транспорте правил» или «проявленная халатность». Это будет справедливее. Тогда Голубничему в самом худшем случае будет грозить не более пяти лет лишения свободы, а скорее всего наказание сведется к увольнению и к исправительным работам. Вероятно, суд учтет все обстоятельства, смягчающие ответственность Голубничего.

Но Голубничий, конечно, и на суде станет полностью отрицать свою вину. В этом вся трудность положения Арсеньева. Он ведь тоже будет вынужден занять такую же позицию и настаивать не на смягчении наказания, а на полном оправдании капитана. Иного выхода у него нет. Раз он взялся защищать Голубничего, они не могут расходиться с ним в оценке фактов и доказательств.

Если Голубничий станет полностью отрицать на суде свою вину, а защитник лишь ограничится просьбами о смягчении наказания, тем самым как бы подтверждая его виновность, он попросту оставит Голубничего без защиты... Между тем опровергает он предъявленные обвинения довольно убедительно. Против его доводов лишь записка Лазарева, а никаких дополнительных сведений о гибели траулера добыть уже невозможно.

Но ведь этого мало. Адвокат, раз поверив своему подзащитному, должен проникнуться его доводами, лучше их аргументировать, сделать их убедительными и в защите опираться на них. Возможно, суд не согласится с ними. Но совесть защитника будет чиста. Не покривив душой, он сделает всё возможное.

Но готов ли к такой защите он, Арсеньев, психологически? Верит ли сам в невиновность Голубничего? Пока нет, и это его мучает больше всего.

Никто не может рассказать, что произошло на самом деле. А доводы капитана достаточно веские, раз с ними согласилась придирчивая комиссия. Не верить Голубничему у адвоката нет никаких оснований. А гадать можно как угодно. Но закон справедлив и мудр, он требует, чтобы малейшее сомнение толковалось в пользу обвиняемого.

Если даже капитан Голубничий и виноват в чём-то, он явно заслуживает снисхождения, ему пришлось нелегко.

Всё верно. Но...

Ведь траулер всё-таки погиб — и с ним двадцать два человека. И есть письмо Лазарева, принесенное волнами в запечатанной бутылке...

«...Всё из-за старого осла! Я видел, как он растерялся и командовал полную чушь. Если бы не он, мы бы уцелели...»

Зачем Лазарев написал это? И когда успел написать? Ведь капитан утверждает, будто покинул судно последним. И тут же, по единодушным показаниям всех троих спасшихся, судно перевернулось и затонуло.

Когда же Лазарев успел написать? Пока капитан ходил к себе в каюту за судовыми документами? Но, вернувшись, Голубничий, как утверждает, уже не застал помощника в рубке. Может, Лазарев как раз ушел вниз, чтобы написать письмо?

Письмо написал, но выбраться на палубу из-за этого уже наверняка не успел...

Чертовски крепкие нервы были у Лазарева, если за несколько минут до неотвратимой гибели он писал свою записку — без всякой надежды, что она дойдет к людям. Строчки прыгают, буквы налезают друг на дружку от бешеной штормовой качки, но фразы грамотные, продуманные, все знаки препинания расставлены. И потом он ведь ещё старательно запечатывал бутылку, а судно уже перевертывалось...

Поразительно! Что за человек был Николай Лаза­рев?..

 

— Все-таки никак не могу понять, что за отношения у них были, у Лазарева с Голубничим, — сказал следователю Николай Павлович, сокрушенно покачивая головой. — Странный он был, этот Лазарев, вы не находите?

— Чем странный?

— Ну хотя бы тем, что писал о капитане хвалебные заметки в газету, а потом... Вы их, кстати, читали?

— Читал.

— Я их тоже прошу приобщить к делу, вот ходатайство и вырезки из газет. Непонятно, писал заметки восторженные — «Наш капитан», а потом вдруг такое письмо...

— Не вижу противоречия, — ответил следователь. — Пока капитан того заслуживал, Лазарев его уважал и хвалил. А как только Голубничий допустил оплошность, штурман не стал его покрывать. По-моему, совершенно принципиальная позиция.

— И всё-таки... Вот и мамаша покойного Лазарева о Голубничем хорошо отзывается, ни в чём его упрекнуть не может... Хотелось бы мне с ней побеседовать, порасспросить подробнее об их взаимоотношениях. Да вы не пугайтесь, Яков Иванович, закон нарушать я не собираюсь. Хотел бы побеседовать с ней в вашем присутствии, как положено. Вы ведь, кажется, её только один раз допрашивали, больше не собираетесь?

— Зачем? — пожал плечами Алексеев. — Ничего нового она не расскажет, а каково ей от этих расспросов? К тому же это не так просто. Человек она немолодой, больная, из дому почти не выходит. Я у неё побывал, чтобы взять письма покойного сына для экспертизы, заодно и допросил её как свидетельницу. Протокол допроса вы читали. Чем он вас не устраивает?

— Всё же хотелось бы самому с ней побеседовать...

— Значит, вы хотите, чтобы я ещё раз допросил её при вас, так надо понимать?

— Да. Вы уж извините, Яков Иванович, но мне это кажется важным для выяснения взаимоотношений Голубничего и Лазарева.

Следователь тяжело вздохнул, покачал головой и задумался, постукивая карандашом по столу.

— Ну, раз вы этого требуете, — сказал он хмуро. — Сходим к ней, хотя это не только бесполезно, но и малоприятно, убедитесь сами. Пишите ходатайство.

Арсеньев полез в карман за авторучкой.

— И непременно укажите, что просите провести допрос у неё на дому, поскольку она больна, — добавил следователь.

— А вы, похоже, тоже дотошным буквоедом становитесь, — пошутил Арсеньев.

— Наверное, у вас заразился, — усмехнулся следователь, подавая ему листок чистой бумаги.


3

 

Арсеньеву никогда ещё не приходилось бывать в этой части города, и он с любопытством озирался, шагая рядом со следователем по дощатому тротуару, поскрипывавшему и пружинившему под ногами.

Одинаковые шлакоблочные домики с палисадниками, возле каждого сад и огородик. Ветки гнутся под тяжестью налившихся яблок, на грядках торчат тугие капустные кочаны. Возле сарайчиков стожки душистого сена, заботливо прикрытые от близких осенних дождей. Улицы заросли травой — как в деревне.

Но на каждом шагу попадались на глаза и приметы близкого моря: полощется на ветру постиранная тельняшка, под чердачной застрехой вялится на солнышке здоровенный судак. Пес лениво гавкнул на Арсеньева из сельдяной бочки, превращенной в будку. У многих сарайчиков в дверях круглые оконца на манер иллюмина­торов. А вот за тем домом мачты какого-то суденышка, значит, море совсем рядом, за углом.

Выглядывали из окошек любопытные женщины.

«Каково было Голубничему здесь проходить, — подумал адвокат и зябко передернул плечами. — Тут каждый на виду, никуда не укроешься».

— Дом шестнадцать. Пришли, — останавливаясь, негромко сказал следователь.

Маленький, в три окошка, домик ничем не выделялся среди соседних.

«Напрасно, наверное, мы сюда пришли», — вдруг словно споткнулся Арсеньев. Но отступать было поздно.

На них смотрели из всех окошек соседних домов. Под этими взглядами Арсеньев поднялся вслед за Алексеевым на низенькое крылечко. Они долго, тщательно вытирали ноги, потом следователь, помедлив, постучал в дверь.

— Кто там? Не заперто, — послышался глуховатый женский голос.

И снова Арсеньев подумал: «Нет, не стоило прихо­дить...»

В комнате было дымно и холодновато. У печи стояла сгорбленная пожилая женщина в белом платочке и смотрела на вошедших через плечо, продолжая что-то месить в большом тазу на загнетке.

— Здравствуйте, Полина Тихоновна, — сказал следователь, снимая кепку.

Арсеньев тоже снял шляпу и молча поклонился.

— Я из прокуратуры. Уже был у вас однажды, помните? — продолжал следователь. — А это адвокат, Николай Павлович Арсеньев. Извините за беспокойство, но приходится ещё вас побеспокоить.

— День добрый, здравствуйте, — настороженно ответила женщина, вглядываясь в их лица прищуренными глазами.

Она так смотрела на них, будто ждала: вот сейчас ей скажут, что произошла ошибка и траулер вовсе не погиб. И сын её жив, просто стоит за дверью, чтобы не напугать мать, и сейчас войдет.

Сердце у Арсеньева сжалось. Он отвел глаза. Мельком осмотрел комнату. На столе немытая посуда, под столом валяются игрушки, детская колясочка стоит у окна, на стене над стареньким покосившимся комодом висят фотографии.

— Надо так надо, о чём говорить. Проходите, пожалуйста, — ответила наконец женщина.

Тяжело прихрамывая, она подошла к столу, сдвинула в сторону посуду, смахнула крошки и пригласила, придвигая стулья:

— Да вы присаживайтесь. В ногах правды-то нет.

Поблагодарив, они тоже подошли к столу. Следователь сел и начал раскладывать на уголке бумаги, гото­вясь вести протокол. Николай Павлович переставил стул, чтобы сесть с ним рядом, и почувствовал, что наступил на что-то. Нагнулся и смущенно поднял с пола плюшевого медвежонка с оторванной лапой. Повертел его в руках, осторожно положил на краешек стола.

— Васютка пораскидал, в садик торопился, — улыбнувшись, сказала женщина. И при свете этой улыбки Арсеньев увидел, что она вовсе не старая. Видно, её согнуло горе, а не годы.

— Николай здесь жил, с вами? — спросил Арсеньев.

— Жил, — кивнула она.

— Он, кажется, не был женат?

— Нет, не успел ещё обжениться. Я теперь с дочкой живу. Муж у неё механиком работает, она — приемщицей. На рыбзаводе. А я нянчусь... Только проку-то мало, совсем обезножела.

Посмотрев на склонившегося над бумагами следователя, Полина Тихоновна спросила:

— Верно, вам опять его письма понадобятся? Только больше уносить не дам, здесь смотрите! А те-то два письма, что взяли, когда вернете?

— Скоро, Полина Тихоновна, не беспокойтесь, они целы будут, — успокоил её Алексеев. — А больше нам никаких писем не надо.

Но она, не слушая его, уже подошла, тяжело припадая на правую ногу, к старенькому приземистому комоду, достала из верхнего ящика коробку из-под печенья и поставила её на стол, строго повторив:

— Здесь смотрите, а забирать не дам.

Пока следователь по всей форме заносил в протокол обязательные данные — когда, где, кем составлен, кто при этом присутствовал, Арсеньев не удержался и заглянул в коробку.

Что в ней? Кажется, письма, фотографии, какие-то потускневшие пуговицы с якорями. Кладбище семейных реликвий...

Ему бросился в глаза отрывок письма: «...Видел массу набивного льда и большое количество айсбергов, также ледяные поля. Погода хорошая, ясная...»

Чудак всё-таки был Лазарев, даже об этом он писал матери, словно докладывая по начальству. А, видать, во многих ему довелось побывать передрягах. Нелегка рыбацкая доля...

Очень хотелось Арсеньеву порыться в коробке, да было вроде не совсем удобно.

Тем более следователь уже начинал допрос официальным предупреждением об ответственности за ложные показания. Привычная строгая формула странно прозвучала здесь, в этой комнате. И мать даже вроде немножко обиделась, услышав её, махнула рукой и поспешно сказала:

— Да зачем же я врать-то буду, что это вы, господи! Всегда чистую правду всем говорю, как на духу! И детей так воспитывала.

— Вы не обижайтесь, Полина Тихоновна, — виновато сказал Алексеев и сердито покосился на адвоката. — Так полагается, закон требует.

Размеренно и деловито он начал задавать заранее намеченные вопросы. Но и эти вопросы звучали здесь как-то нелепо. Арсеньев слушал их, смущался и всё отчетливее понимал, что следователь был прав — ничего нового эти расспросы не дадут, а мать наверняка расстроят.

— Значит, ваш сын никогда при вас плохо не отзывался о капитане Голубничем? — допытывался следователь. — Не слышали вы такого?

— Нет, никогда, что вы! Коля его шибко уважал.

— Скажите, Полина Тихоновна, Голубничий бывал когда-нибудь у вас в доме?

— Бывал, конечно, бывал. Каждый праздник непременно заходил, приносил гостинцы. Да и так часто наведывался. Выпивали они с Николаем по праздникам, врать не буду, но в меру. Голубничий-то насчет этого строгий! А Коля его всегда слушался, ни в чём не перечил.

— А во время этих встреч у вас в доме они не ссорились?

— Кто? — даже не поняла мать.

— Ваш сын и капитан Голубничий.

— Зачем это? Упаси бог!

«Да, незачем было приходить», — тоскливо думал Арсеньев, а следователь терпеливо записывал в протокол каждый вопрос и ответ.

Закончив, он поднял голову, с явной укоризной посмотрел на адвоката и вежливо спросил:

— Кажется, всё? Может, вы ещё хотите что-то выяснить, Николай Павлович?

— Нет, нет, спасибо, все ясно, — поспешно ответил тот, отводя глаза.

В самом деле, что ещё у неё можно выспрашивать? «Расскажите, пожалуйста, поподробнее о вашем покойном сыне, Полина Тихоновна...» Он хотел сейчас одного: поскорее покинуть эту печальную комнату, чтобы не видеть горестных материнских глаз...

Но Алексеев, видно, решил его доконать.

— Хорошо, — сказал он, — тогда я сейчас вам все прочитаю, Полина Тихоновна, а вы, пожалуйста, послу­шайте, правильно ли я записал ваши ответы.

Алексеев начал читать размеренно и неторопливо. Полина Тихоновна слушала внимательно, подперев подбородок ладонью, и время от времени подтверждающе кивала. И Николай Павлович снова слушал все вопросы и ответы, ерзая на стуле и с тоской поглядывая по сторонам.

— Всё верно, всё правильно, — сказала женщина, когда следователь кончил читать.

— Тогда подпишитесь, пожалуйста, вот здесь и здесь.

Она тщательно вытерла руки, прежде чем бережно взять у Алексеева авторучку, и неуверенно поставила там, где он показывал, две робкие закорючки.

— Вот как будто и всё, Николай Павлович, — сухо сказал следователь.

Арсеньев промолчал.

— А бумаги, значит, вам никакие не понадобятся? Тогда я их спрячу, — облегченно вздохнула женщина и начала укладывать поаккуратнее письма и фотографии в коробке.

— Нет, спасибо, можете их убрать, — ответил следователь, собирая бумаги.

Но Арсеньев не удержался и спросил:

— А что это за фотография? — И взял карточку в руки.

На нерезком любительском снимке свирепо скалил зубы какой-то пират — голова повязана платком, правый глаз закрывает черная повязка, в зубах большущий ножик.

— Это он, Колька, — сказала мать. — Дурачился, вот и вырядился. Он любил дурачиться. Уже самостоятельным стал, а всё игрался как маленький.

Она посмотрела на адвоката и вдруг тихо спросила;

— Ну, как там?..

Арсеньев осторожно ответил:

— Ведь почти год прошел, Полина Тихоновна.

Она часто-часто закивала, вздохнула, потом сказала:

— А ведь вот письмо от него пришло. Верно это ай нет?

— Не письмо, а коротенькая записка, я же объяснял вам, Полина Тихоновна, — сказал следователь. — Положил он её в бутылку и бросил в море, когда тонули.

— Верно. Так и люди говорят. А чего же мне его не покажут?

— Деловое письмо, не личное, — пояснил Арсеньев.

— Говорят, ругает Голубничего?

— Да, пишет о нём.

— И теперь его судить станут, Голубничего-то?

— Да.

Полина Тихоновна задумалась, водя морщинистой рукой по клеенке, и было непонятно, что же она думает о Голубничем. А спросить адвокат не решался.

— А точно — Николай написал? — вдруг спросила она, испытующе посмотрев сначала на следователя, потом на Арсеньева. — Вы сами-то читали? Дали бы мне, я-то уж его руку знаю. Хотя плохи глаза стали...

— И мы читали, и специалисты сравнивали, для этого я и брал у вас его письма, Полина Тихоновна, — ответил следователь. — Он написал, Николай, это точно.

— Ну, тогда Голубничий виноват, — сказала она. — Колька врать не станет, он у меня с детства не врал.

Следователь встал. Поспешно поднялся и Арсеньев и крепко пожал Полине Тихоновне руку, стараясь не смотреть в полные слез глаза. Его взгляд задержался на фотографиях, чинно развешанных над комодом. Женщина заметила это и тихо сказала:

— На этой карточке он хорошо получился, правда? Снимался, как мореходку закончил. Тут и дружки его — Пашка Завитаев, Миша Сипягин. Все живы-здоровы, а он...

Лихо заломленные новенькие фуражки с капитанскими «крабами». Веселые молодые лица людей, тщетно старающихся выглядеть посолиднее.

«И такие же вот ребята погибли на «Смелом»! — думал адвокат, понуро шагая по скрипучему тротуару позади молчаливого следователя и невольно сутулясь под перекрестными взглядами из всех окон. — Эх, капитан, капитан...».

Отказаться от защиты? Но теперь это невозможно.

Надо взять себя в руки. Разве не приходилось Арсеньеву и раньше защищать людей, заведомо виноватых, весьма далеких от святости и не просто несимпатичных, а даже прямо неприятных ему? Такая уж адвокатская доля.

«Если человек отбрасывает тень и тень эта — темная, в ней легче всего спрятаться судебной ошибке», — вспомнились ему мудрые слова старика Баранцевича. Тот всегда любил повторять: «Симпатии симпатиями, а дело делом. Вы мне факты дайте, а не ваши тонкие чувства».

И горестный взгляд матери не доказательство вины Голубничего.

 

Морской институт почему-то находился вдалеке от взморья, совсем на другой окраине города. И занимал он старинное нескладное здание с толстыми колоннами у входа и облупившимися розоватыми стенами. Странный дом — приземистый, с круглыми башенками по углам, с огромными стрельчатыми окнами на первом этаже, а на втором — маленькими, как бойницы. Наверное, когда-то здесь жил помещик, и дом запечатлел в своей архитектуре его сумасбродный характер.

Поблуждав по узким коридорам и поднявшись по витой скрипучей лесенке на второй этаж, Арсеньев очутился перед дубовой дверью, украшенной черной табличкой с золотыми буквами: «Заместитель директора института инженер-капитан I ранга И.И. Морозов».

За дверью оказалась маленькая комната, где сидела за столом сухонькая старушка в строгом темном платье с глухим воротом и в старомодных очках с металлическими дужками.

— Что вам угодно? — спросила она Арсеньева тоном классной дамы давней гимназической поры.

— Мне бы хотелось видеть товарища Морозова.

— Профессора Морозова, — поправила старушка, подчеркнуто сделав ударение на первом слоге фамилии. — По какому вопросу? Из какой вы организации?

— Я из адвокатуры.

Подействовало. Старушка скрылась за другой дубовой дверью, тут же вернулась, с чопорным поклоном пригласив Арсеньева в кабинет.

Он очутился в просторной комнате с низким потолком. Окна слишком маленькие, темновато, к тому же стены обшиты черным мореным дубом. Под стеклянными колпаками смутно белеют модели разных кораблей. В углу большой старинный глобус.

Навстречу Арсеньеву из-за огромного письменного стола, которому зеленое сукно придавало сильное сходство с бильярдным, поднялся человек в морской форме с золотыми нашивками на рукавах. Он был так высок, что низкий потолок словно бы мешал ему выпрямиться во весь рост, поэтому он принял позу, несколько напоминающую вопросительный знак, — слегка подался вперед и склонил голову с венчиком редких седых волос.

— Прошу вас, — показал он на глубокое кожаное кресло перед столом. — Чем могу служить? — Морозов смотрел на Арсеньева младенчески-голубыми глазами из-под мохнатых бровей.

Николай Павлович объяснил, что он адвокат, которому поручена защита в одном сложном деле, связанном с морской катастрофой.

— Речь, насколько я понимаю, идет о гибели «Смелого»? — перебил его Морозов.

— Да. Вы об этом слышали?

— Конечно. Значит, вы будете защищать капитана Голубничего?

— Да.

— Не завидую вам, — строго сказал Морозов, покачивая головой. — Дело совершенно ясное, бесспорное, вы же прекрасно, надеюсь, понимаете. Море уносит двадцать две человеческие жизни в самом расцвете лет. Это ужасно! Этому нет оправданий, сколько вы ни ищите. И защищать его — малоприятная задача, извините меня за откровенность.

Арсеньев неопределенно кивнул и открыл блокнот.

— Алексей Леонидович Карпицкий ведь уже дал исчерпывающее заключение, — насупившись, сказал Морозов. — Это мой ближайший помощник, доктор наук. Пригласить его?

Он потянулся к звонку, но Арсеньев поспешил его остановить:

— Нет, нет, товарищ Карпицкий мне не нужен. Он ведь участвует в этом судебном деле, а встречаться защитнику с экспертом до суда, в неофициальной обстановке, у нас не принято. Поэтому я и решил обратиться непосредственно к вам, чтобы проконсультироваться по некоторым вопросам. Вы же крупнейший специалист в этой области.

— А что именно вас интересует? — подобревшим голосом спросил Морозов, приглаживая редкие седые волоски вокруг лысины.

— Насчет этого течения возле острова, где погиб корабль...

— Судно, — поправил Морозов. — Корабли бывают только военные, а все прочие, в том числе и рыболовные траулеры, именуются судами. Исключение представляют только суда, хотя и числящиеся в составе во­енно-морских сил, но не принимающие непосредственного участия в боевых действиях. Их называют не кораблями, а вспомогательными судами.

Популярно-поучающий тон начинал раздражать, но что поделаешь с этими учеными-специалистами? Арсеньев решил перейти прямо к делу:

— Так вот, это сгонно-нагонное течение. Действительно ли оно могло играть существенную роль в гибели траулера? На этом основан один из пунктов обвинения.

— Разумеется! Сгонно-нагонное течение там довольно сильное, порядка полутора метров в секунду в зимнее время года. Оно прижимало судно к берегу. А этот, с позволения сказать, капитан его совершенно не учел и напоролся на подводные камни.

— Но он в свое оправдание утверждает, что при том шторме и ветре это течение ничего практически не меняло. Шторм достигал десяти баллов, траулер не мог спорить с ним — «машина не выгребала», как выразился капитан.

Морозов пожал широкими плечами с золотыми по­гонами.

— Непреодолимая сила стихии — вечное оправдание неудачливых капитанов. Но факты показывают иное.

— Вы имеете в виду упреки в отношении Голубничего в письме Лазарева?

— Конечно. — Морозов встал из-за стола и начал расхаживать по кабинету, сутулясь и склонив голову, словно боялся задеть нависший потолок. — История кораблекрушений богата удивительными и необычными случаями. Суда, бывало, пропадали бесследно, поглощенные океаном. И вдруг через много лет открывалось, кто повинен в их трагической гибели. В 1942 году у берегов Австралии пропал без вести небольшой спортивный катер. Спустя семь месяцев нашли бутылку с запиской его капитана. Он сообщал, что отказал двигатель и катер выносит течением в открытое море. К записке он приложил завещание, которое признали вполне законным. А вот ещё любопытный случай. В 1784 году, если мне не изменяет память, попало в шторм и затонуло японское пиратское судно. Один из пиратов перед гибелью записал на деревянных дощечках всю историю их преступлений, положил дощечки в бутылку и бросил в море — совсем как в романе Гюго. И что же вы думаете? Прошло полтора века — исповедь эта всё-таки попала к людям! — воскликнул Морозов.

Забывшись, он слишком резко взмахнул рукой и задел потолок. Но это его не охладило.

— А бесценное послание, доверенное «почте Нептуна» великим Колумбом? Оно дошло к людям лишь через триста пятьдесят восемь лет, дошло в целости и сохранности! Океан справедлив. Он увлекает корабли в свой глубины, и человек, допустивший ошибку, струсивший или совершивший подлость, думает, будто о его вине уже никто никогда не узнает. Но вот море выносит бутылку на пустынный берег — и справедливость торжествует!

Арсеньев невежливо хмыкнул и сказал:

— Но капитан Голубничий утверждает, что даже не подозревал о существовании этого течения.

— Всё отговорки, — брезгливо поморщился Морозов, усаживаясь за стол. — Попытка свалить вину с больной головы на здоровую. А вы поддерживаете его. Напрасно. Ведь в своих суждениях вы, юристы, придерживаетесь как будто иной линии? «Незнание закона не освобождает от ответственности» — кажется, так?

— Так.

— Вот видите. Хороши бы мы с вами были, если бы попробовали, скажем, выскочить из этого окна, ссылаясь на то, будто никогда не слышали о существовании закона всемирного тяготения. Боюсь, нам уже не пришлось бы в таком случае доказывать свою невиновность. — Он неожиданно хохотнул и тут же наставительно продолжил: — Каждый капитан обязан всё знать о море. Решительно всё! А практики, к сожалению, пло­хо знают науку, не уважают её, пренебрежительно относятся к нашим рекомендациям. Вот вам совсем свежий пример. На днях к нам в институт школьник прислал письмо. Масса ошибок, нелепые взгляды. Кстати, это тот самый юнец, который, как он утверждает, нашел на берегу острова Долгого бутылку с запиской...

— Виктор Малышев? — насторожился адвокат.

— Не помню, кажется, да.

— И что же он пишет?

— Чепуху всякую. У них, видите ли, есть там какой-то кружок, руководит им некий рыбак, видимо, весьма смутно разбирающийся в сложнейшей картине морских течений. Это бы ещё полбеды, но он забивает своими вздорными, ошибочными представлениями горячие головы подростков, сбивает их с толку. А школьникам надо давать лишь подлинно научные, строго проверенные сведения... Безобразие! Непедагогично! Я, конечно, написал в школу о том, что недопустимо доверять руководство научными кружками случайным людям...

— А что же именно говорится в письме Малышева?

— Зашел у них разговор о морских течениях, и этот, с позволения сказать, руководитель начал плести перед детьми всякие нелепости. По его мнению, видите ли, бутылку не могло принести к острову Долгому из того района акватории, где затонул траулер «Смелый». У этого рыбака свои теории, а очевидным фактам он, видите ли, не верит. Даже у подростков такая ересь вызвала резонное недоумение, и хорошо, что они обратились за разъяснением именно к нам в институт. Так что, слава богу, я смог исправить плоды его «просвещения».

— А письмо Виктора сохранилось?

— Конечно. У нашей Анны Андреевны вся переписка в идеальном порядке.

Морозов нажал кнопку где-то под столешницей, и в дверях тотчас же появилась чопорная старушка.

— Анна Андреевна, будьте добры, принесите то письмо, помните, от школьников. Оно пришло дня два тому назад или три.

— Сейчас, Иннокентий Ильич, — поклонилась старушка и скрылась. И тут же вернулась с папкой, уже раскрытой на нужной странице. Канцелярия у неё в самом деле была образцовой.

— Пожалуйста! — Морозов передал папку адвокату.

Секретарша немедленно исчезла.

На подшитом листке из ученической тетради было написано старательным почерком:

Глубокоуважаемые товарищи Академики!

Извините за беспокойство и за то, как отрываем вас от научной работы. Вышел у нас спор, который не можем разрешить. Почему и обращаемся к Вам за помощью. Вы конечно знаете, как в апреле прошлого года я нашел на берегу нашего острова Долгого бутылку с запиской, оповестившей весь мир как геройски погиб наш СРТ «Смелый». Но руководитель нашего кружка «Юных капитанов» Казаков Андрей Андреич говорит, что не могло течение принести сюда бутылку. Многие ребята с ним согласны и теперь смеются с меня. Как же так, раз бутылку я вправду нашел? Вы всё знаете, Глубокоуважаемые Ученые, хотя и Андрей Андреич тоже знает море, работает в рыбразведке. Так что помогите пожалуйста нам разобраться кто прав.

По поручению членов кружка «Юных капитанов»

Малышев Виктор,

остров Долгий, средняя школа, 7-й «Б».

— Видали, сколько ошибок насажали? Юные капитаны... Но любознательность весьма похвальная. Я им сам ответил. И этого знатока из рыбной разведки соответствующим образом осадил. Ведь бутылку-то в самом деле принесло течением! Это же факт, с ним не поспоришь. Не опровергнешь его по нехитрому принципу: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда...» Помните, у Чехова?

— Вы любите Чехова?

— Великий писатель!

«К тебе, пожалуй, подошли бы другие чеховские слова: «добродушен от равнодушия...» — подумал Арсеньев, но вслух этого, конечно, не сказал, а спросил:

— Вы не сообщали следователю об этом письме?

— Нет. А разве оно представляет какой-нибудь интерес?

— Могу я получить его копию?

— Пожалуйста. Анна Андреевна вам это моментально сделает.

— Спасибо. И пусть уж, если не трудно, заверит копию по всей форме, как полагается. А подлинник я вас прошу сохранить. Возможно, его все-таки затребует следователь.

Морозов пожал плечами и склонил голову:

— Оно так, по-вашему, важно? Не беспокойтесь, у нас в канцелярии порядок идеальный. Никогда ничего не пропадает.

4

Берег уходил вдаль, превратился в тонкую темную полоску и, наконец, совсем растаял, исчез, словно утонул в море. Теперь вокруг была только серая вода до самого горизонта. Там она незаметно переходила в такое же серое, затянутое облаками небо, сливалась с ним.

Николай Павлович впервые плыл на таком суденышке, и ему было всё интересно. Старался всё осмотреть и запомнить, ведь это был точно такой же средний рыболовецкий траулер, как и погибший «Смелый».

Адвокат бродил по палубе и долго стоял на носу, где пристроилась на своем излюбленном месте рыжая собачонка Рында.

— Рында нам рыбу высматривает, — шутили моряки.

Собачонка с деловитым видом просиживала тут часами, зачарованно вглядываясь в морскую даль. Но стоило только кому-нибудь крикнуть:

«Рында, трап украдут!» — как она вскакивала и, заливаясь неистовым лаем, кидалась на защиту судового имущества.

День был тихим, безветренным, море по-осеннему спокойным, как потускневшее от старости зеркало. Вода шелестела и пенилась, вспоротая форштевнем. Но, постояв тут в тихую погоду, Арсеньев теперь мог представить, как будут хлестать через низенький борт даже небольшие штормовые волны. А при десяти баллах... Конечно, Голубничий прав. Немыслимо посылать во время шторма впередсмотрящего — верная гибель.

Арсеньев облазил все коридоры и трапы, с непривыч­ки то и дело больно спотыкаясь о непомерно высокие стальные порожки — комингсы. Заглянул в пышущее жаром и наполненное вечным гулким грохотом машинное отделение. Посидел в тесной рубке радиста. По своей сухопутной неопытности, не спросив разрешения, поднялся в ходовую рубку и сразу же убедился, что отсюда далеко всё прекрасно видно. Никакой впередсмотрящий не нужен.

В рубке царила торжественная тишина. Только изредка что-то пощелкивало, когда матрос, стоявший на руле и не сводивший глаз с компаса, начинал легонько поворачивать штурвал.

Арсеньев заглянул в штурманскую, где на стене мерно тикали громадные медные часы, а пониже мерцало окошечко в сером стальном ящичке эхолота.

— Значит, вы будете защищать Голубничего? — спросил капитан. Решил, видно, что надо же, наверное, о чём-то поговорить с гостем.

— Да.

Помолчали, потом Арсеньев спросил:

— А как вы считаете, виновен Голубничий? Что люди говорят? Ведь всем известна его история?

— Кто же не знает. А говорят разное, — неопределенно ответил капитан, не глядя на адвоката.

— Ну а ваше мнение?

— Сергей Андреевич капитан опытный.

«Вот какой упрямый мужик, хоть клещами из него слова вытягивай», — подумал Арсеньев, но не отступился.

— Значит, вы думаете, он не виноват в гибели траулера?

— Кто его знает. Я ведь там не был. А в море всякое бывает. — Он опять замолчал. Арсеньев хотел уже задать следующий вопрос, но капитан неожиданно разговорился:

— Вот мы, к примеру, стоим тут с вами на мостике. Тишина кругом, полный штиль. А дремать всё равно нельзя. Налетит шквал или, к примеру, снежный заряд. Такое начнется... — Он укоризненно покрутил головой, словно стыдя природу за такие подвохи.

Наступившая пауза опять грозила затянуться, и адвокат спросил:

— А как, по-вашему, почему же тогда Лазарев бро­сил письмо в бутылке, если Голубничий не виноват?

— По злобе! — неожиданно выпалил рулевой.

Капитан недовольно повел взглядом в его сторону.

— Сомнительно. Так только в книжках бывает, — пробурчал он сквозь зубы и взялся за бинокль, явно давая понять, что больше заниматься всякими праздными разговорами с посторонними людьми на мостике не намерен.

К вечеру откуда-то с запада пошла волна, хотя было так же безветренно.

В каютах и коридорах всё беспрестанно поскрипывало, и это даже успокаивало, словно пение сверчка за печкой. Потом стало покачивать, и Арсеньев с некоторой тревогой прислушивался к тому, что творилось у него в желудке.

Быстро упала темнота. Но огней на палубе не зажигали, и в ходовой рубке было темно, смутно угадывался неподвижный силуэт рулевого. На палубе стало совсем неуютно.

— Штормит? — спросил Арсеньев у проходившего мимо матроса. — Сколько баллов — четыре-пять будет?

— Что вы! — засмеялся тот. — Балла два, не больше. Разве это шторм? Вот через месяц разгуляется погодка.

Арсеньев спустился в каюту и лег на узкую койку, которую высокие края делали похожей на ящик.

Качка была бортовой. Арсеньева плавно носило из стороны в сторону, словно в колыбели. Но, видно, уже слишком давно вышел он из младенческого возраста, потому что чувствовал себя не очень приятно.

И заснуть долго не удавалось. Море грозно дышало под самым ухом, властно и тяжело стучалось в борт. От мысли, что их разделяет с морем всего лишь тонкий лист стали, было как-то неуютно...

 

Когда рано утром подошли к острову Долгому, море уже разгулялось не на шутку. Посвистывал ветер, обдавая лицо брызгами. Палуба ускользала из-под ног. А моментами начинало казаться, будто и остров тоже раскачивается на волнах вместе с белыми домиками рыбачьего поселка и полосатой маячной башней.

Подходить к причалу из-за волны капитан не стал. Арсеньеву пришлось по веревочному штормтрапу спускаться в шлюпку, а она так и плясала на волнах. Николай Павлович никак не решался разжать руки и прыгнуть, боясь промахнуться и угодить в воду. Но тут его подхватили матросы, всё обошлось благо­получно.

До берега шлюпка не дошла, остановилась у границы прибоя. Дальше Арсеньева, к восторгу собравшихся на берегу ребятишек, понес на закорках здоровенный матрос.

В воду Николай Павлович не упал, хотя ноги всё-таки промочил, их несколько раз лизнула волна. Чувствуя себя весьма неудобно, он поблагодарил матроса, и тот зашагал по пояс в воде навстречу набегающим волнам обратно к шлюпке. Она забрала его и тут же ушла к траулеру.

Адвокат остался на берегу в окружении глазевших на него ребятишек. Он помахал траулеру рукой и обвел взглядом любопытные лица ребят.

— Ну, кто из вас Виктор Малышев, признавайтесь? — спросил Арсеньев просто так, наугад.

И удивился, когда вперед выступил белобрысый веснушчатый паренек в старой капитанской фуражке и резиновых сапогах и сказал насупившись:

— Я Малышев. А чего надо?

— Это ты нашел бутылку с запиской?

— Я. А вы академик?

— Нет, я из суда.

— Сыщик! — восхищенно прошелестело вокруг.

— Ты мне покажешь, где нашел бутылку? — усмехнувшись, спросил адвокат.

— Конечно. Пойдемте.

— Прямо сейчас?

— А чего? Это недалечко.

— Ну, пошли.

Виктор и Арсеньев зашагали по берегу. А за ними, перешептываясь, двинулась вся ватага.

Шагать было трудно. Ноги вязли в мягком сером песке, таком легком и сыпучем, что он все время стру­ился под напором ветра, словно живой.

Среди песчаных холмов далеко друг от друга величаво стояли одинокие стройные сосны. Ветер шумел в их вершинах и с глухим стуком ронял на песок смолистые шишки.

— Вот здесь я ее нашел, — остановился паренек на пустынном берегу и несколько раз притопнул ногой. — Иду утром в школу, а она лежит...

Все мальчишки зачарованно уставились на песок, словно надеясь на чудо: а вдруг новая бутылка с запиской появится здесь?

— А больше поблизости никого не было? — спросил Арсеньев.

— Не.

— Ну и что же ты сделал?

— Схватил её! Я сразу догадался, что она не простая.

— Почему?

Витя пожал плечами и смешно скривился:

— Догадался, и всё.

— И открыл?

— Начал открывать, только она не поддавалась. А нож дома забыл. Я побежал домой, и там открыл. А в ней записка. Знаете, как трудно было достать! Горлышко узкое...

— Ты же в школу шел. Как же так — побежал домой? А на занятия? Мог бы её и потом открыть.

Ребята посмотрели на Арсеньева, и ему стало неловко за свои наивные слова.

— Да, положим, конечно, дело было срочное, — поправился он. — Ну а потом, когда прочитал записку?

— Я прочитал и сразу бате показал. А он сказал: «Это дело серьезное», — и отнес её в милицию. Потом уже её к вам переправили, в город. А что, бутылка эта цела?

— Цела, цела, не беспокойся. Стоит в сейфе у следователя, — успокоил его Арсеньев и невольно улыбнулся, вспомнив, с каким любопытством сам рассматривал таинственную бутылку в кабинете у Алексеева.

— А вам она ещё нужна?

— Пока нужна, — ответил Арсеньев, осматриваясь.

Непонятно, что он рассчитывал увидеть. Совершенно пустынный берег. И море пустынное, рябое от пенистых гребешков.

— Вы тоже сомневаетесь, что её могло сюда течением принести? — настороженно спросил Витя.

— Да нет. Ведь ты же её в самом деле нашел. От­куда же она ещё могла тут взяться?

Витя победно посмотрел на товарищей.

— А как бы мне руководителя вашего кружка повидать? — спросил Арсеньев.

— Андрей Андреича? Я вас сведу. Он вчера как раз с моря пришел, сейчас, наверное, в конторе.

 

Управление рыбной разведки занимало двухэтажный домик возле маяка. В большой комнате, где на стенах висели какие-то графики, карты, диаграммы и сиротливо стояли два простых конторских стола, за которыми, видно, никто давно не сидел, адвоката встретил высокий плечистый человек лет сорока. Светлые волосы, выгоревшие брови, загорелое, обветренное лицо, мужественное, как на плакате. Даже потертый ватник сидел на нем щеголевато.

— Казаков, — представился он, крепко пожимая адвокату руку. — Присаживайтесь. — И ногой ловко придвинул табуретку, а сам непринужденно уселся на край стола.

Арсеньев рассказал, зачем приехал. Казаков слушал внимательно, с интересом разглядывая его серыми весёлыми глазами. И когда Арсеньев спросил, считает ли он, что течение не могло сюда принести бутылку с места гибели траулера, Казаков ответил:

— Абсолютно в этом уверен.

— Но из Морского института дали заключение, что, несомненно, течение не только могло, но и совершенно неизбежно должно было принести бутылку с запиской от места гибели траулера именно к острову Долгому. Я сам беседовал с заместителем директора института Морозовым...

— Знаем, знаем такого, — насмешливо подхватил Казаков. — Но что касается этого течения, то взгляды Морозова уже устарели. Они были правильны до декабря прошлого года.

— Не понимаю.

— Давайте глянем на карту, тогда вам станет по­нятнее, — предложил Казаков, поднимаясь и подходя к одной из карт, висевших на стене.

Арсеньев последовал за ним.

— Раньше течение действительно шло вот так, прямо к острову Долгому. Но в декабре прошлого года был крепкий шторм — тогда погиб «Смелый»... Лютый выдался шторм. Кроме «Смелого», еще два рыбачка погибли — польский логгер и наш сейнерок. Меня самого на разведывательном траулере крепко прихватило, хорошо — успели укрыться за припаем... Так вот, тогда размыло песчаную перемычку между островами Махинского архипелага. Вот они. Раньше перемычка преграждала здесь путь течению и отклоняла его сюда, к острову Долгому. Но когда её размыло, течение изменилось. Теперь оно идет вот куда, гораздо восточнее, видите? И никоим образом не может принести бутылку с запиской к нам на порог. Ясно?

— Кажется, — задумчиво пробормотал Арсеньев, рассматривая голубые пунктиры на карте.

Дело капитана Голубничего становилось ещё более загадочным.

— А почтенный профессор Морозов этого ещё не ведает, — сказал Казаков, опять усаживаясь на край стола. — И, насколько я его знаю, новости эти дойдут до него ещё не скоро.

— Вы не любите Морозова?

Казаков повел бровями.

— Он не девушка, чтобы его любить. Между прочим, когда-то я сам у него учился.

— А теперь?

— А теперь учиться мне у него нечему. Море, оно живое, непрерывно меняется. Недаром у капитана Немо был девиз: «Подвижный в подвижном». А Морозов уже неподвижный, в море давно не ходит. Любит поминать все свои титулы, но забывает добавлять, что инженер-капитан он первого ранга в отставке... Живет он прежними заслугами, новости узнает с большим опозданием. Последнее время пишет только популярные брошюрки «Тайны океана» или там «Наш брат — дельфин».

Казаков помолчал, посмотрел в окно, где плясали у причала на волнах два суденышка, чертя мачтами небо, и добавил:

— А нам топтаться на месте нельзя. Нам надо рыбу искать. А рыба идет туда, где для неё подходящее течение корм приносит.

— Много у вас в кружке юных капитанов? — спросил, любуясь им, Арсеньев.

— Человек сорок. Пожалуй, все здешнее мальчишечье население.

— А как отнеслись в школе к письму Морозова?

— Как отнеслись? — усмехнулся Казаков. — Директор у нас пугливый. Отстранил меня от руководства кружком... А кто ещё станет этим заниматься? Да и моя братва не отстает. Ну и собираемся здесь, в конто­ре, по вечерам. Так сказать, на нелегальном положении, — засмеялся Казаков. — Ребятам ещё интереснее.

— Этот Витя Малышев, кажется, толковый паренек.

— Он у меня боцманом.

— Откуда же взялась тогда эта бутылка? Он не говорил, не было там, на берегу, чьих-нибудь следов?

— Я его спрашивал, — понимающе кивнул Казаков. — Меня тоже насторожило: уж больно высоко бутылка лежала, далеко от уреза воды. Туда ее забросить только большая волна могла, а ночью, хотя и был на­кат, но не сильный. А следов там всегда много — на рыбзавод ходят, в магазин. Может, и подбросили.

— В бутылке?

— А что же? Известны случаи хитрых фальшивок. Слышали что-нибудь о гибели «Памира»?

— Нет.

— Было такое немецкое учебное судно, парусный барк. Погибло во время урагана в сентябре пятьдесят седьмого года.

— В девятнадцатом веке?

— Да нет, в наше время, двадцать лет назад, учебное судно Западной Германии. Из восьмидесяти шести человек спаслось только шестеро. А через несколько месяцев нашли на берегу бутылку с запиской. В ней тоже во всем обвиняли капитана. Ловко было сделано, но подделку разоблачили.

— Здесь не может этого быть, — покачал головой Арсеньев, — ведь письмо-то написано несомненно погибшим Лазаревым.

— Точно?

— Совершенно точно. Опытный эксперт проверял. В подлинности письма нет никаких сомнений. Оно написано Лазаревым.

— Тогда и я ничего не понимаю, — сказал Каза­ков. — Но одно могу сказать совершенно определенно: течением его сюда принести не могло. Когда Махинскую перемычку размыло, мы специально бросали в море буйки, чтобы выяснить, куда повернуло течение. Ни один из них не прошел даже вблизи острова Долгого. Если хотите, сделаю выборку материалов из от­четов и пришлю вам.

— Спасибо! Будет очень кстати.


5

 

Вернувшись с острова Долгого, Арсеньев в тот же день посетил Голубничего и рассказал о своей поездке.

Голубничий слушал внимательно, не перебивая, и буквально оживал на глазах: спина у него распрямилась, плечи стали шире, в глазах появился живой блеск.

— На каком судне вы ходили? — спросил он адвоката.

— На траулере «Алмаз».

— А, с Захаровым. Как он — здоров?

— Кажется, вполне.

— А погода как?

— Сначала была хорошая, а потом покачало немножко.

— Осенеет, — кивнул Голубничий и громко вздохнул.

Он опять поскучнел и, когда Арсеньев, закончив рассказ, спросил его, могло ли туда принести бутылку течением, ответил ему в точности словами капитана Захарова:

— В море всё бывает, — и задумался, глядя куда-то в небо, сиявшее за оконной решеткой. Потом посмотрел на Арсеньева и сказал: — Но ведь письмо-то подлинное, не фальшивое. Или, думаете, и второй эксперт, который почерк сличал, ошибся?

Арсеньев неопределенно пожал плечами:

— В этом вся загвоздка. Наш почерковед опытный, ошибиться не мог.

Голубничий кивнул:

— Да и я ведь почерк Лазарева знаю. Точно, он писал, его рука. И словечки его. Он такой парень был... с фантазиями.

— Но как тогда попало оно на остров Долгий?

— В море всё бывает, — повторил, вздохнув, Голубничий: спина у него опять стала горбиться. Арсеньеву понравилось, что он так ответил, не хватаясь поспешно за появившуюся новую возможность оспаривать обвинение.

— Попробую добиться повторной экспертизы, — сказал, вставая, Арсеньев. — Сроки, сроки нас поджимают.

Посмотрев на Голубничего, он предложил:

— Сергей Андреевич, может, всё-таки поставить снова вопрос, чтобы вас освободили?

Голубничий совсем опустил голову, пряча побагровевшее лицо.

— Не надо, — глухо ответил он. — Я уж лучше здесь до суда подожду. На воле мне труднее будет... Правда, картошку пора копать, да жена одна управится...

Арсеньев вспомнил, как шел по улице рыбачьего поселка под перекрестными взглядами, и не стал его уговаривать.

На следующий день он с утра отправился к следователю и первым делом положил перед ним на стол несколько заготовленных бумаг.

— Жалобы и претензии? — усмехнулся Алексеев.

— Точно.

Следователь прочитал их и покачал головой.

— Так, — сказал он, с интересом глядя на Арсеньева. — Требуете, в сущности, ни больше ни меньше как нового расследования. По-вашему, я два месяца совсем не тем занимался, чем нужно? И оба заключения экспертов вас не устраивают, требуете новой экспертизы? Да ещё и проведения следственного эксперимента. Ка­кого именно? Как вы его себе мыслите? Дать Голубничему ещё один траулер и наблюдать, как он его утопит? Но ведь надо ещё и шторм организовать в десять баллов, а это вовсе не в моих силах.

— Ценю ваше остроумие, но столь многого я от вас не требую. Надо просто бросить в море несколько бу­тылок в том месте, где погиб траулер, и проверить, ку­да именно понесет их течением.

— Всего-навсего, — засмеялся следователь. — На сколько же месяцев вы хотите затянуть следствие? Ведь сроки, установленные законом, вам известны не хуже, чем мне. И кто станет оплачивать эту экспедицию?

— Тогда давайте ограничимся повторной экспертизой.

— Не вижу достаточных оснований, — сразу став деловым и серьезным, ответил следователь. — Экспертиза солидная, достаточно авторитетная.

— Для вас, может быть...

— А вы действительно дотошный законник, — с уважением протянул следователь.

— «Буквоед», как вас предупреждали? Да, я сразу настораживаюсь, когда, например, вижу протокол, составленный небрежно, с нарушением правил. Потому что всякий, допускающий небрежность в таких вопросах, как честь, и судьба другого человека, обычно бы­вает особенно склонен к поспешным решениям и поступкам. За каждым отступлением от формы нередко прячется нарушение и духа законов.

— Благодарю за нотацию, хотя, кажется... — попытался перебить адвоката Алексеев...

Но тот упрямо закончил, кладя перед ним ещё одну бумагу:

— Тут перечислены все нарушения в деле, какие я заметил. Ведение протоколов не по форме и прочее. Познакомьтесь, пожалуйста.

Следователь пробежал глазами бумагу и сказал:

— Благодарю вас, Николай Павлович, и постараюсь непременно учесть на будущее. Но сейчас, думаю, для суда эти мои промашки не будут иметь такого уж решающего значения.

— Вероятно. Но я и не собираюсь о них говорить на суде. Это только для вас, так сказать, в порядке дружественной критики и товарищеской помощи.

— Спасибо, — сказал Алексеев и поспешно добавил: — Вы не думайте, я вас вполне серьезно благодарю.

— Приятно слышать, — усмехнулся Арсеньев. — Но как же всё-таки с нашими остальными ходатайствами? Вы их отвергаете?

— Да.

— И дадите на каждое мотивированный ответ?

— Разумеется. Сегодня же напишу.

Арсеньев ожидал отказа. Ведь следствие затянулось, и теперь каждый день задержки вызовет для следователя неприятности и нарекания. Алексеев считает заявленные ходатайства в самом деле не слишком важ­ными и существенными, полагаясь на заключения экспертов, и просто выбирает из двух зол меньшее для себя: пусть теперь суд разбирается, а он свое дело сделал, и, главное, в установленный срок.

— Боитесь сроки затянуть? — спросил Арсеньев.

— Боюсь! — с некоторой запальчивостью ответил следователь. — Это ведь тоже будет нарушением закона, не так ли? Если бы вы передо мной эти вопросы неделю назад поставили, я бы, может, по-иному к ним подошел. А где вы были раньше?

— Ездил на остров Долгий, чтобы получше познакомиться с этим темным делом. А вот почему вы этого не сделали? Выглядит, впрочем, вполне похвально — доверяете, дескать, больше специалистам. А на самом деле просто застраховались бумажками.

— А что мне, по-вашему, там делать столько времени спустя? Следы на берегу обнюхивать? — сердито спросил следователь, но было видно: он чувствует себя немножко виноватым. — Парнишку, который бутылку нашел, тогда же подробно опросили на месте, в милиции. Показания его есть в деле. Дальше. Бутылка с запиской найдена на берегу — это факт? И написано письмо Лазаревым — тоже факт. Или вы теперь и его опровергать собираетесь?

Он начал что-то писать, а Николай Павлович задумчиво уставился на задорный хохолок, торчавший у следователя на макушке.

— Ладно, — вдруг сказал Алексеев, поднимая голову. — Раз уж вы во всём сомневаетесь, пошлю письмо на повторную экспертизу. Кому вы доверяете, называйте, удовлетворю вашу просьбу. Пойду даже на выговор за то, что следствие затянул.

— Давайте пошлем Бурковскому.

— В Смоленскую прокуратуру? Хорошо, сегодня же пошлю.

— Спасибо, — сказал Арсеньев.

— Не за что. Мне истина важна не меньше, чем вам.

 

Утром Арсеньев нашел в почтовом ящике толстый пакет от Казакова. Тот прислал подробные выписки из материалов нескольких плаваний, проведенных для изучения изменившегося течения. Каждая заверена по всем правилам, так что их можно представить суду как вполне официальные документы.

К выпискам были приложены две схемы. На одной показано, как шло течение раньше, до размыва песчаной перемычки, преграждавшей ему путь на восток. На другой схеме весьма наглядно нанесены пути стран­ствий в море каждого из шестнадцати контрольных буйков, пущенных разведчиками рыбы именно в том районе, где погиб «Смелый». Все они уходили далеко в сторону от берегов острова Долгого.

К схемам и выпискам из отчетов Казаков приложил письмо с подробными и обстоятельными комментариями. А в конце он писал:

«Делая для Вас выписки и схемы, я лично абсолютно убедился: бутылку с письмом никак не могло принести к острову Долгому течением. Ее кто-то подбросил на берег (вспомните историю гибели «Памира», о которой я рассказывал). И подстроил это человек, во-первых, понимающий штурманское дело, знакомый с течениями в здешних водах, а во-вторых — уже не плававший тут по меньшей мере с полгода и потому не знающий ещё, что течение изменилось. Вот Вам улика — может быть, пригодится».

Арсеньев разыскал в библиотеке материалы о гибели «Памира». Письмо, кем-то подброшенное в бутылке на берег якобы от имени погибших моряков, он даже переписал — подумал, может, пригодится на суде.

«Нам всем придется утонуть, — говорилось в письме, — и людям и мышам. Почему? Потому что Дибич неспособный. Он долго держал паруса. Он пытался привести к ветру и освободить обстененные паруса. Их продолжает обстенивать. Это великое безрассудство и наш конец... Мы должны заплатить своими жизнями за глупость и высокомерие тех, кто нами командовал. Мы умрем за тех идиотов, кто должен был учить и тренировать нас. Я надеюсь, что это письмо кто-нибудь найдет. «Памир» тонет...».

Письмо было длинным, фразы слишком гладкие, и это сразу настораживало. Кто станет выбирать слова, когда судно тонет? Первая же экспертиза разоблачила подделку. Суд в Любеке отказался включить письмо в число выдвигавшихся против капитана Дибича обвинений. И один морской журнал справедливо писал в то время, что ничего, кроме страданий родным погибш­их немецких моряков, фальшивка не принесла.

«Всё-таки ведь бывает такое? — размышлял Арсеньев. — Да, моряки правы: в море всё бывает. Но ведь письмо-то написано рукой Лазарева!»

Тут открылась дверь, в кабинет заглянула дочь Маша с очередной немыслимой прической на гордо под­нятой голове и довольно ехидно спросила:

— Читал, что пишут про твоего голубчика?

— Про какого голубчика? — пробормотал адвокат.

— Ну, про твоего капитана. Голубчиков, что ли, его фамилия?

— Голубничий? А что такое?

— Статья про него в газете. И ты собираешься его защищать?!

— Постой, не тарахти. Какая статья?

— В нашей местной молодежной. Ты же сам вынимал сегодня газеты из ящика.

— Не читал я ещё газет, не до этого. Давай её сюда и отправляйся. Опоздаешь в школу.

Статейка, конечно, называлась «Океан открывает тайны». В ней красочно расписывался жестокий шторм, гибель обледеневшего корабля и его мужественной команды. Потом рассказывалось, как пенистая волна бережно положила на пустынный берег бутылку с запиской и умчалась в океан.

«В гибели траулера и его команды виноват только капитан Голубничий, — безапелляционно утверждалось в статье. — Теперь он предан суду, и негодующая общественность с нетерпением ждет, что он будет наконец наказан за свое преступление по заслугам».

Арсеньева статья возмутила. Писать всё это накануне суда было по меньшей мере преждевременно. Всё говорило о вопиющей юридической безграмотности как её автора, так и редакции газеты. Прямое нарушение важнейшей заповеди закона: «Никто не может быть признан виновным в совершении преступления иначе как по приговору суда...»

Автор статьи, как и следователь Алексеев, не сомневался в виновности Голубничего. И психологически это было понятно. Ведь траулер бесспорно погиб, и с ним — двадцать два человека команды. Кто-то должен отвечать за это?

Ведь и сам он, Арсеньев, первое время находился под тем же гипнозом: раз судно погибло, капитан Го­лубничий, конечно, виновен. Но вот познакомился луч­ше с материалами дела, порылся в морской литературе и понял, что решить, виноват капитан или нет, не так-то просто. Он узнал, что лишь в прошлом году в океане погибло, кроме «Смелого», ещё сто шестьдесят два судна. И моряки ещё считают этот год счастливым, бывают и похуже: в 1929 году в Атлантике только один жесточайший шторм погубил сразу более шестисот судов разных стран! Виноваты ли их капитаны?

Говорят, в старинной конторе Ллойда, в Лондоне, о каждом затонувшем судне оповещает специальный герольд в алой мантии, а потом трижды печально звонит потемневший от времени и непогод колокол, снятый когда-то с погибшего корабля.

Интересно, помянули там «Смелого»?

Арсеньев представил себе старинный сумрачный зал, глухие удары колокола и покачал головой. Удивительное всё-таки дело досталось ему вести...

Раньше он думал лишь о поисках смягчающих об­стоятельств для капитана. И хотя Голубничий отрицал свою вину полностью, совесть не позволяла Николаю Павловичу с ним согласиться: ведь не зря же написал Лазарев перед смертью, что в гибели траулера виноват капитан. И эти сомнения, неуверенность всё время мешали адвокату, не давали ему покоя.

Они начали рассеиваться постепенно. Арсеньев лучше узнал Голубничего за это время — не только по своим личным впечатлениям во время встреч в тюремной камере для свиданий, но и по рассказам многих людей, с которыми он беседовал за это время. Они давно знали Голубничего, бывали вместе с ним в нелегких передрягах — и все в один голос утверждали, что он честен, смел и неспособен на низкий поступок. Некоторые из них даже письма писали в суд и в прокуратуру, требуя оправдать Голубничего.

Конечно, самые лестные отзывы и безупречная ре­путация ещё не доказывают невиновности. Каждый может в какой-то момент оступиться. Но теперь, когда история с запиской в бутылке вдруг стала сомнительной, Николай Павлович всё более утверждался в мысли, что Голубничий ни в чём не виноват.

И конечно, суд обязан прислушаться к мнению людей, хорошо знающих Голубничего, не может не помнить о всей его ничем не запятнанной жизни.

Пусть записка действительно написана Лазаревым, но, может, тот по неизвестным причинам оболгал капитана? Решил в последний момент свести с ним какие-то счеты? Хотя сам Голубничий такую возможность решительно отвергает. И в том, что даже в подобной ситуации он не хочет чернить своего погибшего помощника, по навету которого скоро окажется на скамье подсудимых, тоже ведь проявляются его честность и принципиальность.

Но Лазарев мог просто ошибиться, неправильно расценить приказы и действия капитана в трагические минуты гибели «Смелого», написать записку сгоряча. Во всяком случае, нет у Арсеньева никаких оснований верить ей больше, чем показаниям капитана и заключению комиссии, изучавшей обстоятельства катастрофы.

Эти мысли успокаивали Арсеньева и возвращали ему душевное равновесие. Он чувствовал, что теперь сможет с чистой совестью, не кривя душой, защищать Голубничего на суде.


6

 

Городской прокурор Арсений Николаевич Живко, рослый, плечистый, держался прямо, слегка выпятив грудь. Он казался мрачноватым и властным.

Арсеиьев очень удивился, как-то случайно узнав, что в молодости Живко учился в консерватории и что, хотя он не закончил её, ушел на фронт, был неплохим, говорят, пианистом. Арсеньев не мог представить его за роялем, но, может, дома прокурор снимал с себя свой строгий и величественный вид вместе с мундиром?

Сейчас Живко был на службе, у себя в кабинете, он сидел за огромным столом, и вид у него был, как всегда, строгий.

Они поздоровались. Прокурор жестом предложил Арсеньеву садиться и, закуривая «Казбек», спросил:

— Ну, повоевали со следователем?

— А он что, жаловался?

— Нет, Алексеев не такой, но вас-то я хорошо знаю, — усмехнулся Живко. — Заставили его проводить повторную экспертизу, затянули следствие, а толку что?

— И Бурковский подтверждает подлинность письма?

— Конечно. А вы всё ещё сомневаетесь? Вот, пожалуйста, ознакомьтесь.

Арсеньев взял заключение и быстро пробежал глазами.

Никаких сомнений не оставалось. Письмо действительно написано покойным Лазаревым. Знаниям и опыту старика Бурковского Арсеньев верил. Но и в невиновности Голубничего он теперь не сомневался. Лазарев оболгал капитана! Он-то, Арсеньев, уверен, но как доказать это? Темно, темно...

Прокурор, насупившись, смотрел, как он читает, потом спросил:

— Ну, теперь удовлетворены?

— Вы уж не наказывайте Алексеева, Арсений Николаевич, — сказал адвокат. — В самом деле, ведь я повинен в затягивании следствия.

Прокурор развел руками:

— Николай Павлович, от вас ли слышу? Закон есть закон.

— Дело уже у вас? — спросил адвокат.

— Да.

— И что же вы о нем думаете?

— Темное дельце.

Они перебрасывались вопросами и ответами, словно прощупывали друг друга и разминались перед схваткой.

Итак, дело закончено и передано прокурору. И теперь он должен решить: обоснованно ли предъявленное обвинение и можно ли передать дело в суд или необходимо провести дополнительное следствие.

Мог прокурор и прекратить дело, не найдя в нем состава преступления и признав Голубничего невиновным. Но Арсеньев знал, что Живко не пойдет на это. Дело оказалось ведь действительно запутанным. Пусть в нем разбирается суд.

А теперь ещё, с появлением статьи в газете, возникла для прокурора новая психологическая сложность: к делу привлекли всеобщее внимание.

Так что в решениях Живко Арсеньев не сомневался и пришел сюда не для того, чтобы спорить с ним или убеждать в невиновности Голубничего. И прокурор это тоже прекрасно понимал. Он поглядывал на адвоката сердитыми глазами из-под густых черных бровей, догадываясь, что тот сейчас начнет говорить о статье в молодежной газете.

Однако, посмотрев на Живко, адвокат вдруг подумал, что этот разговор будет совершенно бесполезным, поскольку материал о деле Голубничего мог попасть в газету только с ведома прокуратуры и обращаться теперь сюда с жалобой нет смысла. Надо подождать суда.

Пауза затянулась надолго, и в конце концов Живко сам заговорил о злополучной статье:

— Глупо получилось с газетой. Я уже сам звонил в редакцию... Уезжал я в Москву на три дня, а тут попросили, понимаете, дать им информацию поинтереснее, рассказать о каком-нибудь любопытном деле. Мои помощнички, не подумав, и дали дело капитана Голубничего. А в газете вон как расписали... Неудобно получилось.

Слышать от прокурора такие покаянные признания Николаю Павловичу приходилось нечасто. Он сухо ответил:

— Я буду настаивать в суде на вынесении частного определения по этому безобразному случаю.

Прокурор вздохнул и вдруг предложил:

— Бросайте вы свое адвокатство, Николай Павлович, да возвращайтесь на следственную работу. Вот так не хватает хороших работников, всё молодежь, новень­кие. Я бы вас сразу старшим следователем назначил, а?

Арсеньев недоумевающе посмотрел на него и ответил:

— Спасибо. Но мне кажется, в адвокатуре я больше пользы приношу.

— Человек, Который Сомневается? — спросил прокурор иронически.

— Вот именно, — кивнул Арсеньев.

— Напрасно. Будь у меня побольше толковых следователей — и защитникам хлопот поубавилось бы.

Арсеньев уже хотел встать и попрощаться, как вдруг прокурор сказал:

— Хочу с вами посоветоваться, Николай Павлович. А что, если я прекращу это дело?

Арсеньев даже не сразу понял и переспросил:

— Какое дело?

— Ну, это... Дело Голубничего.

— За недостатком улик?

— «Вот именно», как вы любите говорить. Дело слжное, во многом темное. А провести дополнительное следствие уже невозможно. Улики против Голубничего солидные, но ведь косвенные, непрямые. Вы их, конечно, станете оспаривать на суде...

Закон требует, чтобы суд, прокурор, следователь оценивали доказательства по внутреннему убеждению, основанному на всестороннем, полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела в их совокупности... И Арсеньев понял, что у Живко такого убеждения нет. Значит, он лучше разобрался в деле, чем следователь. Согласиться с ним?

— Мы будем возражать и настаивать на судебном разбирательстве, — сказал Арсеньев. — Особенно после появления этой статьи. Вы не хуже меня знаете: каждый привлеченный к суду или даже просто подозреваемый уже обижен, травмирован, иногда на всю жизнь. Голубничий публично обвинен. И он должен быть так же публично признан невиновным и оправдан. Только так, и не иначе. Я, правда, не знаю, как он отнесется к вашему неожиданному намерению, но, думаю, уговорю его непременно требовать открытого судебного разбирательства.

Прокурор внимательно выслушал Арсеньева и сказал:

— Какой вы всё-таки неожиданный человек, Нико­лай Павлович! С вами не соскучишься, честное слово.

Голубничий не сразу понял, чего добивается адвокат.

 

— Но ведь прокурор сам хочет прекратить эту волынку — значит, разобрался, что я ни в чем не виноват? — недоумевал он, исподлобья недоверчиво поглядывая на адвоката. — А вы хотите, чтобы я позорился на суде. Что-то мне непонятно.

Арсеньев ничего не говорил ему о злополучной статье, чтобы не расстраивать Голубничего, а поэтому ему было нелегко убедить капитана, что поступить следует именно так, как он ему советует.

— Понимаете, какое дело, Сергей Андреевич, как бы вам получше объяснить все тонкости... Можно прекратить дело «при недоказанности участия обвиняемого в совершении преступления...» — так сформулировано в статьях двести восьмой и триста девятой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Вот, пожалуйста, посмотрите сами, — он протянул ему томик в темно-синем переплете. — Юристы давно поднимают вопрос, что формулировка эта не самая удачная. Она дает повод всё-таки сомневаться в действительной невиновности человека, понимаете? Каждый волен подумать: может, участие в совершении преступления не доказано лишь потому, что улик мало собрали, а человек всё-таки виноват, только доказать это не удается...

— Может, и вор, да только непойманный? — кивнул Голубничий.

— Вот именно! — обрадовался Арсеньев. — Вы точно схватили. Вот почему мы и должны, по-моему, на­стаивать, чтобы суд разобрался во всём и полностью снял с вас всякие подозрения.

Голубничий задумался, потом посмотрел на адвоката и мрачно спросил:

— А если и суд не разберется? Вот ведь и следователь и прокурор меня виноватым считают. Да и вы, признайтесь, ещё где-то сомневаетесь: может, я всё-таки виноват, только выкручиваюсь. А?

Вопрос прямой и откровенный. И отвечать на него следовало также прямо, не виляя, чтобы не потерять сразу и навсегда доверие Голубничего.

— Конечно, я не могу вам предсказать, что именно решит суд, Сергей Андреевич, — ответил Арсеньев, не отводя взгляда. — Но одно могу сказать точно: я буду бороться за ваше полное оправдание до конца. Понадобится — дойдем до самых высших инстанций. Но очень надеюсь, этого не потребуется.

Глаза Голубничего потеплели.

— Судьи, они ведь тоже люди, — пробурчал он, опять в задумчивости опуская голову. — Тоже ошибаться могут. Недаром ведь говорится: «Бойся не суда, а судьи...»

— Расскажу вам такой случай, чтобы убедить вас, Сергей Андреевич. В 1920 году были арестованы и преданы суду несколько коммунистов, ведавших продовольственными делами в Сибири. Обвиняли их в серьёзных злоупотреблениях, и, как многие считали, обвиняли напрасно, необоснованно. Дело получило широкую огласку и даже обсуждалось на Десятом съезде партии. И Владимир Ильич Ленин сказал тогда так: если они преданы суду, то это именно для того и сде­лано, чтобы всем показать их невиновность. Понимаете? Некоторые стали возражать, видя тут некую парадоксальную логическую неувязку. Как же так, отдавать человека под суд для того, чтобы доказать его невиновность? А Ленин пояснил сомневающимся: нарекания и сплетни бывают нередко, и разоблачать перед народом их лживость следует именно так — публично, через суд...

— Ленин так советовал? — спросил Голубничий.

Арсеньев кивнул и ответил:

— Могу принести вам его выступление.

Голубничий качнул головой и твердо сказал:

— Я верю. Ладно. Уговорили. Будем судиться.

 

Свою речь Арсеньев решил начать с тех мыслей и чувств, какие прежде всего возникли у него самого, когда он начал знакомиться с делом капитана Голубничего: летаем в космос, каждый день узнаем о новых удивительных победах науки и техники — и вдруг у самого берега гибнет судно с командой. Понятна и естественна первая реакция: конечно, кто-то виноват в этом, допущена преступная небрежность! И надо непременно найти виновного, наказать его.

Но это первое впечатление может оказаться ошибочным. Возможно и в наше время трагическое стечение обстоятельств, когда человек оказывается бессилен перед лицом разбушевавшихся стихий. Адвокат приводил данные о том, сколько судов каждый год погибает в море или пропадает без вести.

Затем он подробно рассматривал каждое конкретное обвинение, выдвинутое против Голубничего, и опровергал их, ссылаясь на выводы комиссии. Она ведь состояла из опытных моряков, специалистов своего нелегкого дела — к их мнению суд не мог не прислушаться.

А что против этих доводов? Только мнение одного человека — погибшего штурмана Николая Лазарева. Одно-единственное и не подкрепленное никакими доказательствами! Разве не мог Лазарев ошибиться, написать записку в гневе и запальчивости, под влиянием каких-то старых обид?!

Появление бутылки на берегу острова Долгого остается загадочным, хотя записка и написана рукой Лазарева. Возможно, это фальшивка — история с подброшенным письмом о гибели «Памира» должна убедить суд в допустимости и такого предположения. Тут много ещё темного и непонятного. Но ведь обвини­тельное заключение, в сущности, не приводит никаких новых доказательств виновности Голубничего по сравнению с теми, которые уже рассматривала комиссия, оправдавшая капитана. Какие же основания ему не ве­рить? А закон требует, чтобы любое неразрешенное сомнение толковалось в пользу обвиняемого. И недоказанная виновность равносильна доказанной невиновности. Так что Голубничий должен быть оправдан.

А письмо в бутылке? Ведь оно существует, хотя и непонятно, откуда взялось.

Ну что же, Лазарев мог ошибиться, оговорить капитана из-за каких-то обид. Долг адвоката его опровергнуть.

Но зачем всё-таки это сделал Лазарев? Как понять, что было у него на душе? Печальная беседа с его матерью, к сожалению, ничего не прояснила, зря он к ней ходил.

Арсеньеву вспомнилась одинокая старая женщина в холодной комнате, письма и потускневшие пуговицы с якорями в коробке из-под печенья, которые она перебирала дрожащими пальцами, фотография на стене...

Ещё всплывало в памяти лицо Лазарева на любительском снимке — с озорной «разбойничьей» гримасой, с ножом в зубах и черной пиратской повязкой, закрывающей один глаз.

«Он был такой парень... с фантазиями», — говори, о своем помощнике Голубничий.

«Он любил дурачиться, — вспомнились адвокату и слова матери Николая. — Уже самостоятельным стал а всё игрался, как маленький...»

— Игрался?! — громко произнес адвокат, чувствуя холодок на спине от ощущения, что, кажется, наткнулся на разгадку.

Может быть, играл и в кораблекрушение?!

Надо немедленно проверить!

Николай Павлович кинулся было к двери, но остановился: ведь ночь на дворе, придется ждать утра. Да и согласится ли ещё Алексеев?..

 

— Опять! Вы хотите, чтобы я снова пошел к ней вместе с вами? — похоже, следователь с трудом подбирал слова от удивления и возмущения. — Да вы просто смеетесь надо мной, Николай Павлович, честное слово! Следствие уже закончено.

Арсеньев был очень смущен, но не отступался.

— Дело ведь ещё у вас? — спросил он. — Не передали в суд?

— Пока нет, Арсений Николаевич дал несколько поправок к обвинительному заключению. Но сегодня я все кончаю и дам ему на утверждение.

— Значит, время ещё есть.

— Какое там время! Уже все сроки прошли. Да за­чем вам нужно снова её беспокоить и расстраивать? Не понимаю, ведь, кажется, убедились в прошлый раз...

— Возникла у меня одна идея...

— Какая?

— Рассказывать пока не хотелось бы, ещё рано. Надо её сначала проверить, посмотреть старые письма Лазарева.

— Нет уж, я беспокоить больную женщину больше не стану, увольте, — решительно ответил Алексеев. — Не вижу никакой необходимости.

— Но мне разрешите с ней повидаться...

Покачав головой, следователь мрачно задумался, потом пожал плечами и недовольно сказал:

— Только ради того, чтобы вы потом не жаловались на суде, будто не шли вам навстречу...

— Ну что вы, Яков Иванович!

— Так и быть, последнее ходатайство! Хотя и не понимаю, что это вам даст. Ведь без моего участия вы этот разговор даже официальным допросом представить суду не можете.

— Да мне важно только идею проверить, посмотреть кое-какие бумаги, — поспешно, боясь, чтобы он не передумал, ответил Арсеньев, вынимая ручку и бумаги из портфеля. — Спасибо, Яков Иванович! Сейчас я перепишу ходатайство...

— Только, пожалуйста, никаких бумаг у нее самостийно не вздумайте изымать! — строго предупредил Алексеев. — Только через суд! Я уже этим заниматься не стану, не могу ждать окончания ваших странных изысканий. Дело будет сегодня же представлено на подпись прокурору и отправлено в суд.

— Помилуйте, Яков Иванович, я же знаю законы!

 

Вскоре под моросящим холодным дождем Арсеньев уже торопливо шагал по скользким деревянным мост­ам к знакомому дому номер шестнадцать на Второй Приморской улице. Быстро поднялся на невысокое крылечко, вытер ноги, постучал в дверь...

По просьбе адвоката Полина Тихоновна достала из комода знакомую коробку из-под печенья, поставила её на стол, и Николай Павлович стал просматривать письма ее сына.

«Дорогая мамочка, прости, что долго не писал. Мы уходили в море на учебном судне «Экватор». Живу я хорошо...»

Да, это письмо Николая домой...

Не то. А вот другое письмо...

Ага, кажется, оно!

«Всем идущим на запад судам. Сообщаю о льде от 42° до 41° 25' северной широты и от 49° до 50° 30' вестовой долготы, видел массу набивного льда и большое количество айсбергов, также ледяные поля. Погода хорошая, ясная...»

Любопытная записка... Похоже, но не то. Она уже ему, кажется, попадалась, когда приходили сюда первый раз с Алексеевым. Тогда он подумал, будто это простое письмо Лазарева к матери. Но теперь, когда он прочитал его целиком, Николаю Павловичу стало ясно, что адресовано оно было вовсе не матери.

Арсеньев продолжал перебирать бумаги в коробке...

Вот наконец то, что он ищет!

«Мы погибаем! Капитан приказал всем подняться наверх и рубить такелаж. Ничего сделать уже нельзя. Как спустить шлюпки, укрепленные за вантами? Какой олух это придумал? Ошибочная конструкция! И к тому же тали закрашены, все засохло. Кончаю, через десять минут пойдем на дно...»

И это написано торопливым, неровным почерком тоже на листке бумаги в косую линейку, поспешно вы­рванном из школьной тетради, — точно на таком же, как и письмо в злополучной бутылке!

Конечно, они развлекались, дурачились в мореходном училище, играли в кораблекрушения и, видимо, состязались, кто лучше сочинит «последнее послание с гибнущего судна»! И кто-то сохранил такую записку Лазарева, подбросил её в бутылке на берег острова Долгого, чтобы оклеветать капитана Голубничего!

Николай Павлович сам бы не мог толком объяснить, как он сделал это открытие. Но догадка его — теперь уже не было сомнений — оказалась правильной! Он ли­ковал: отныне всё непонятное получало объяснение, и дело становилось наконец ясным.

Очень хотелось Арсеньеву тут же забрать с собой это письмо, чтобы, не дай бог, не затерялась куда важнейшая улика. Но это было бы грубейшим нарушением закона. Письмо следовало официально затребовать через суд. Николай Павлович ограничился тем, что пере­писал его к себе в блокнот, а потом бережно положил письмо обратно в коробку.


7

 

— Прошу встать! Суд идет!

Сколько раз уже слышал Арсеньев эти слова. Зал наполнился легким шумом, все начали подниматься. Привычно встал и Арсеньев из-за своего неудобного столика с откидной крышкой, словно у школьной парты.

Со скамьи подсудимых, отделенной от всего зала деревянной оградой, тяжело поднялся Голубничий.

Судьи заняли свои места в креслах с высокими спинками.

Постепенно шум стих, и началось привычное для Арсеньева заседание, порядок которого был раз и навсегда определен законом. Молоденькая секретарша доложила, что все участники процесса на заседание явились. Свидетелей тут же попросили покинуть пока зал суда. Потом установили личность Голубничего и проверили, получил ли он вовремя копию обвинительного заключения. Председатель суда Ожогина разъяснила всем участникам судебного разбирательства их права и обязанности и спросила, не имеет ли кто из них каких-либо ходатайств.

Своими манерами и всем обликом судья Ожогина — полная в строгом темном костюме, с толстым венцом косы на голове — напоминала учительницу старших классов. Даже голос у нее был учительский. И это как-то успокаивало подсудимых и свидетелей.

Пока Ожогина громко и размеренно зачитывала обвинительное заключение, Арсеньев осматривал зал. Он был полон, у дверей даже поставили милиционера, чтобы сдерживать толпившихся в коридоре. В зале густо чернели форменные морские кители. Арсеньев узнавал друзей Голубничего, с которыми познакомился и беседовал, разбираясь в деле.

Ещё несколько дней назад во время распорядитель­ного судебного заседания Арсеньев, представляя список свидетелей, которых Голубничий просил вызвать в суд, заявил несколько ходатайств. Он просил истребовать в качестве дополнительного доказательства письма, написанные Лазаревым ещё в те годы, когда он учил­ся в мореходном училище, и хранившиеся у его матери, и передать их для заключения эксперту-почерковеду.

Эту просьбу удовлетворили, так же как ходатайство Арсеньева о вызове дополнительно двух экспертов: Казакова как специалиста-океанографа, хорошо знакомого с морскими течениями в районе гибели траулера, и капитана-наставника Сороку, строгой объективности и глубоким познаниям которого в трудном искусстве судовождения особенно доверял Голубничий.

Сейчас капитан-наставник Сорока, седой, усатый, голубоглазый — настоящий «морской волк», сидел с каменным лицом, внимательно слушал обвинительное заключение, хотя и так был с ним прекрасно знаком, и время от времени делал пометки в блокноте.

Рядом с ним, скрестив руки на груди, сидел Казаков. Он спокойно осматривал зал. Перехватив взгляд адвоката, улыбнулся ему и неожиданно подмигнул.

Другой эксперт-океанограф, из Морского института смущался, часто снимал и протирал очки и старался в зал не глядеть.

Живко сам не пришел, государственным обвинителем выступал молодой прокурор Занозин. У него была круглое, добродушное лицо с ямочками на щеках, задушевный голос, и, когда он требовал сурового наказания, даже подсудимые на него не обижались. Сидя теперь за таким же маленьким, неудобным столиком напротив Арсеньева, прокурор старался напустить на себя строгий вид, но ямочки на розовых щеках у него так и играли.

Алексеева не было. Впрочем, следователи не любят ходить на судебные заседания.

А тот, интересно, тоже где-то здесь, в зале? Или не решился прийти? Этот вопрос с самого утра не оставлял Арсеньева. Правда, пока заниматься поисками у адвоката нет времени. Но он уже догадывался, кто мог подбросить письмо в бутылке. Клеветник не уйдет, поймаем...

Когда кончилось чтение обвинительного заключения, прозвучал традиционный вопрос подсудимому:

— Понятно вам обвинение и признаете ли вы себя виновным?

— Нет, — решительно ответил Голубничий. — Не признаю.

— Когда отвечаете на суде, надо вставать, — мягко, но властно сказала Ожогина.

Капитан поспешно поднялся.

— Но вы уже ответили, садитесь.

Быстро обсудили порядок судебного следствия, и начался допрос Голубничего. На вопрос председателя он коротко и хмуро сказал, что не признает ни одного из выдвинутых против него обвинений, потом так же немногословно объяснил, почему именно.

— Командовал я правильно и сделал, что мог, — закончил капитан уже ставшей привычной фразой.

Его начал допрашивать прокурор. Вопросы были те же, что задавал капитану и следователь. Хороший признак, отметил Арсеньев, значит, обвинитель никакими новыми материалами не располагает.

— Не доказывайте свою невиновность, отвечайте на вопросы коротко, — наставлял Голубничего накануне Арсеньев. — Пусть они доказывают суду вашу вину, это будет нелегко. Главное: отвечайте коротко и по существу.

Такое поведение соответствовало и характеру капитана. Так он и отвечал, пожалуй, порой только слишком раздраженно и резковато.

Вообще же Голубничий оживился на суде, от апатичной вялости не осталось следа. Арсеньев только дивился, как быстро он реагирует на каждый вопрос. «В море дремать нельзя», — вспомнились адвокату слова капитана Захарова, с которым плыл он на остров Долгий. Теперь, когда речь шла о море, о судне, о привычных для него действиях и командах, Голубничий снова стал капитаном.

Все шло спокойно, и Арсеньеву пришлось вмешаться лишь с двумя вопросами, чтобы помочь Голубничему лучше выразить свою мысль.

Сидевшие рядом с Ожогиной народные заседатели слушали внимательно, но не задали Голубничему ни одного вопроса. Видимо, они стеснялись и волновались, Один — капитан рыболовного сейнера Коростов — худощавый, сдержанный, в заметно выгоревшем, но наутюженном кителе, пытался скрыть душевное напряжение, стараясь придать обветренному лицу значительное и неподкупное выражение. Второй заседатель, молодо рабочий, всё вертел худенькой, длинной шеей и поправ­лял непривычно жесткий накрахмаленный воротник белой рубашки, оттягивая пестрый галстук.

Заседатели нравились адвокату. Он доверял их житейской опытности и здравому смыслу. И важно было, что оба они не только жизнь знают, но и с техникой привыкли иметь дело. Это хорошо: лучше разберутся во всех тонкостях.

Перешли к допросу свидетелей, и Арсеньев насторожился. Первым давал показания Кобзев — худощавый, щеголеватый, с гладко зачесанными волосами, суетливый и нервный в движениях. От него густо пахло одеколоном. Арсеньев таким его себе и представлял по протоколам в деле.

Кобзев рассказал, как погиб траулер. Прокурор стал повторять вопросы следователя, и третий штурман отвечал на них довольно туманно и многословно. Его ответы создавали впечатление, будто гибели судна можно было избежать, если бы своевременно принять необходимые меры, — какие именно, он не сказал.

Арсеньев уже хотел попросить разрешения задать несколько вопросов, чтобы развеять это ложное и опасное для Голубничего впечатление, но его опередил капитан сейнера — народный заседатель. Когда он слу­шал ответы Кобзева, лицо его потеряло всю напускную значительность, стало простым, озабоченным, сердитым и он несколько раз что-то начинал шептать, укоризненно покачивая головой.

— А вы послали бы в такой шторм на бак впередсмотрящего, штурман? — спросил он, насупившись.

— Нет, — поспешно ответил Кобзев.

— Значит, капитан решил правильно?

— Так точно, правильно.

Арсеньеву оставалось только поставить последнюю точку. Он спросил:

— Скажите, свидетель, вы пошли бы снова в море под командой Голубничего? Не побоялись бы?

— Конечно, не побоюсь!

— Так я тебя и взял, — отчетливо пробурчал на скамье подсудимых Голубничий.

В зале засмеялись. Ожогина, пряча улыбку, тронула колокольчик.

Матрос Харитонов отвечал на вопросы коротко, деловито, каждый раз поворачиваясь к своему капитану и преданно глядя на него голубыми глазами с высоты своего богатырского роста. Прокурор быстро отступился от него. Но Арсеньев всё-таки решил задать один вопрос:

— Скажите, свидетель, как вы считаете: капитан сделал всё возможное, чтобы спасти судно?

— А как же! Мы бы ещё раньше перекинулись кверху килем, если бы не он. А так продержались у острова сколько времени...

— Спасибо. Больше вопросов не имею.

Теперь наступила очередь экспертов. Вопросы для лих Арсеньев наметил давно.

Капитана-наставника Сороку он просил ответить по каждому пункту обвинения: считает ли он правильными решения, принятые Голубничим?

Казакову и второму эксперту из Морского институ­та предстояло ответить на один вопрос: могло ли течение принести бутылку с запиской от места гибели траулера к берегам острова Долгого?

Наступил момент, которого Арсеньев давно ждал. Прежде чем задавать вопросы эксперту-почерковеду, он попросил разрешения огласить второе письмо Лазарева, которое он обнаружил у его матери.

Посмотрев сначала на одного заседателя, потом на другого, Ожогина взглядом посоветовалась с ними и так же молча кивнула адвокату. Он начал читать:

«Мы погибаем! Капитан приказал всем подняться наверх и рубить такелаж...»

Когда Арсеньев дочитал письмо до конца, стало так тихо, будто зал опустел.

— Это письмо тоже написано Николаем Лазаревым, только давно, несколько лет назад, как и первое, на котором строится всё обвинение. Я нашел его не на берегу острова в бутылке, а среди старых писем в доме Лазарева. Письмо, подброшенное в бутылке на берег острова Долгого, — фальшивое сообщение о гибели «Смелого». Оба письма Лазаревым написаны в шутку. Когда ещё учился в мореходном училище, он забавлялся с товарищами игрой в кораблекрушения. Они состязались, кто лучше сочинит записку, якобы брошенную в море погибающими моряками. Мог ли Лазарев подозревать тогда, что один из его приятелей по училищу потом подбросит сохранившееся у него письмо на берег острова Долгого, чтобы рукой покойного друга оклеветать капитана Голубничего, которого Николай всегда уважал и любил?

Арсеньев обвел глазами оживившийся зал и добавил:

— Я прошу эксперта проверить, принадлежит ли это письмо действительно Лазареву, как и первое, я по возможности установить, когда именно они оба были написаны.

Эксперты зачитали свои заключения после короткого перерыва. Капитан-наставник Сорока одобрил все решения Голубничего, хотя и упрекнул его:

— На эхолот всё-таки следовало время от времени поглядывать, Сергей Андреевич. У капитана глаза и на затылке должны быть, чтобы всё вокруг замечать...

Однако это упущение, по мнению эксперта, не могло существенно повлиять на судьбу траулера: даже и заметив по эхолоту приближение подводных камней, капитан Голубничий не смог бы избежать столкновения с ними из-за штормового волнения, нагонного течения и ураганного ветра.

Казаков обстоятельно рассказал, почему изменив­шееся течение никак не могло принести бутылку с письмом к берегам острова Долгого. Он всюду развесил большие и красочные схемы, специально приготовленные его «юными капитанами», и судебное заседание вдруг стало напоминать лекцию.

Положение второго эксперта — из Морского института — оказалось незавидным, Арсеньев даже посочувствовал ему. Он попытался было защищать свою первоначальную точку зрения, но весьма робко и неуверенно. Казаков совсем смутил его ироническими вопросами. Арсеньев не вмешивался в их ученый спор.

Все с нетерпением ждали, конечно, заключения почерковеда. И вот он выступает перед судом. Докладывает, что и второе письмо написано, несомненно, рукой Лазарева.

— В одно ли время написаны, сказать трудно. Но оба листа бумаги имеют, по всей видимости, одинаковое качество, одинаковый цвет и одни и те же составные части. Вероятно, они вырваны из одной и той же тетради. Во всяком случае, под интенсивным воздействием ультрафиолетового света у обоих листов отмечена одна и та же флюоресценция, — закончил свой вывод эксперт.

«Этого вполне достаточно», — подумал удовлетворенно Арсеньев.

Настало время перейти к судебным прениям. Первому, как и положено, Ожогина предоставила слово прокурору. Но тот, поднявшись, сказал, что в соответствии со статьей 248 Уголовно-процессуального кодекса от обвинения отказывается, поскольку данные судебного следствия не подтвердили предъявленного подсудимому обвинения.

Дело было явно выиграно, но защитительную речь надо было произносить. В таких случаях Николай Павлович всегда чувствовал себя неудобно и неуверенно: вроде машешь кулаками, когда драка уже кончилась.

— Товарищи судьи! — начал он и откашлялся. — Когда на войне в морском сражении вместе с кораблем гибнет и экипаж, выполняя священный долг перед Родиной, мы склоняем свои головы перед героями, павшими смертью храбрых. Другое дело — гибель гражданского судна в условиях мирного времени. Здесь обычно не ищут героев. Здесь ищут виновных...

Начал он, слегка запинаясь, глуховато, негромко, но постепенно голос его окреп. Рассмотрев каждый пункт обвинения, выдвинутого против капитана Голубничего, Арсеньев все их опроверг, ссылаясь на заключение комиссии. Это придало его доказательствам особую убедительность. Основное внимание он уделил письму, найденному в бутылке.

— Это письмо как бы загипнотизировало следствие, повело его по ложному пути. А письмо, как теперь неопровержимо доказано здесь, на суде, было написано покойным Лазаревым совсем в другое время и по иному поводу, в шутку. И кто-то решил подло воспользоваться им, чтобы оклеветать капитана Голубничего...

Арсеньев упомянул и о статье в молодежной газете, которая также бросила тень на честное имя капитана Голубничего, и просил суд вынести по этому поводу частное определение.

Зал слушал хорошо. Но неприятное ощущение, будто он машет руками уже после драки, не отпускало Арсеньева, и он немножко скомкал свою речь.

— Справедливость должна быть восстановлена полностью, — закончил он. — Для этого мало одного оправдания Голубничего. Справедливость требует найти и предать суду клеветника, подбросившего письмо на берег острова Долгого. Он оклеветал не только капитана Голубничего. Он оклеветал и покойного Николая Лазарева, своего товарища по мореходному училищу, причинив ещё горе семьям погибших моряков. Двойная подлость должна быть строго наказана!

Последнее слово подсудимого было кратким.

— Вы же знаете, что я ни в чём не виноват, — сказал Голубничий и сел.

Судьи совещались недолго.

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики... — торжественно начала зачитывать приговор Ожогина...

Оправдан!

Было вынесено и два определения: одно — о статье в молодежной газете и второе — о возбуждении дела по оговору капитана Голубничего и проведении соответствующего расследования.

«Ну, где же ты, покажись», — злорадно подумал адвокат, вглядываясь в лица сидевших в зале. Или струсил, прячешься, не пришел? Ничего, найдем!


8

 

Через несколько дней Арсеньев навестил Алексеева. Следователь встретил его довольно прохладно, поздоровался суховато.

— Вы на меня не обижайтесь, Яков Иванович, — сказал адвокат.

— Для меня истина также важна...

— Знаю, знаю, но ведь в глубине души всё равно обидно. По себе знаю: когда твои версии разрушают, не очень приятно.

— Точно, — кивнул следователь и улыбнулся.

— Но я вам помогу взять реванш и поймать подлеца.

— У вас есть конкретные предположения? — насторожился Алексеев.

— Кое-кого подозреваю, проверил за эти дни и, кажется, придумал, как уличить.

— Любопытно.

— Будем рассуждать логически: кому было нужно подбросить письмо в бутылке? Конечно, тому, кто сталкивался с капитаном Голубничим, вероятнее всего, плавал с ним и был списан с траулера за какие-то провинности. Правильно Казаков подсказывает: человек этот уже не плавал в районе, где погиб «Смелый», не меньше чем полгода и потому не мог узнать, что течение изменилось...

Пряча улыбку, следователь достал из стола какой-то список и положил перед адвокатом.

— Ага, значит, мы с вами идем в одном направлении, — кивнул Арсеньев. — Лишнее доказательство, что на правильном пути. Теперь нужно установить, кто из перечисленных здесь людей кончил мореходное училище вместе с Лазаревым и дружил там с ним.

Следователь положил на стол второй список и сказал:

— К сожалению, две фамилии повторяются в обоих списках.

— Сипягин и Коровецкий?

— Сипягин и Коровецкий, — подтвердил следователь.

— Хорошо бы, конечно, узнать, кто из них появлялся на острове Долгом примерно в то время, когда там нашли бутылку, — задумчиво проговорил Арсеньев. — Но это, конечно, нереально, столько времени прошло. И всё-таки подбросил её Сипягин!

— Доказательства, — сказал следователь, протягивая адвокату раскрытую ладонь. — Дайте мне доказательства!

— Вы видели Коровецкого на групповом снимке у Лазаревых? Мордастый здоровяк с тупым взглядом. Разве ему пришел бы в голову подобный трюк? А Сипягин — совсем иной. Раздражительный, вспыльчивый, да­же немножко истерик, как считают врачи. Никак не мог он простить Голубничему, что списал его с корабля...

— Вы считаете это достаточным поводом для того, чтобы так подло оклеветать человека?

— Смотря для кого. У Яго поводов было ещё меньше, чтобы заманить Отелло в дьявольскую западню. А Сипягин — тип весьма неуравновешенный. Обозлился, писал на капитана всякие кляузы, стал быстро спиваться, уверяя, будто во всём виноват Голубничий: поломал, дескать, ему жизнь. Постепенно и сам стал верить в это, всё накручивал, подогревал себя — знаете как бывает у подобных невротиков и психопатов? Пьяный кричал, что непременно сквитается с Голубничим А тут случай подвернулся, попалось ему на глаза это письмо — вот и подстроил такую подлость.

— Психологически — возможно, — согласился следователь. — Но ведь суду факты нужны, а не рассуждения.

— И фактов достаточно. Прежде всего, у Коровецкого алиби. Когда на берегу острова Долгого появилась бутылка, он был в дальнем плавании.

— Проверяли? — спросил следователь и засмеялся

— Проверял, — кивнул Арсеньев. — А вы тоже?

— Конечно. А ведь всё-таки тянет вас обратно в следователи, признайтесь, Николай Павлович?

— Ничуть. Просто прежние навыки мне и при защите помогают. Здесь я нужнее, сами, надеюсь, теперь убедились.

— Всё равно прямых улик против Сипягина пока нет, — покачал головой следователь.

— А отпечатки пальцев на письме?

— Да ведь кто только за это время за него не брался? На нем теперь даже ваши отпечатки есть, Николай Павлович, — усмехнулся следователь. — А Сипягин не дурак, он всегда может сказать, будто его отпечатк пальцев остались ещё с той поры, когда они сочинял это письмо в мореходке.

— Н-да, вы правы, — огорчился Арсеньев.

Следователь посмотрел на него и усмехнулся.

— А мне всё-таки кажется, что вот сейчас вы мне завидуете, Николай Павлович, — сказал он. — Только не хотите сознаться. И охотно сели бы на мое место, чтобы заняться этой задачей и уличить клеветника. А? Ведь задачка-то непростая, интересная?

Арсеньев улыбнулся и кивнул.

— Ничего, не беспокойтесь, найдем мы к нему ходы, не отвертится, — сказал следователь, придвигая себе новенькую, ещё совсем тонкую папку и задумчив, постукивая пальцем по картонному переплету.

— Ладно, не буду вам мешать, Яков Иванович. Желаю успеха, — понимающе сказал Арсеньев и улыбнулся.

© Наследники Глеба Голубева